Нета смотрела на актера с восхищением и жалостью; розовые тонкие губы улыбались растроганно; белокурые локоны трепетали над нащипанными украдкой щеками.
Логин сказал Андозерскому:
– Кажется, Неточка находит Пожарского пленительным.
– Ну, это дудки! – самоуверенно отвечал Андозерский.
– Однако взгляни, как они мило беседуют.
– А вот я его спугну.
Андозерский подошел к Пожарскому, бесцеремонно хлопнул его по плечу и сказал:
– Ну что тут лясы точить пойдем, брат, выпьем.
Пожарский быстро глянул на Нету и повел плечом. Его быстрая усмешка и торжествующий взгляд сказали ей:
«Вот видите, я прав!»
Нета вспыхнула и посмотрела на Андозерского гневно засверкавшими глазами. Пожарский встал, принял вид из «Ревизора» и сказал беззаботно, как Хлестаков:
– Пойдем, душа моя, выпьем.
Потом он галантно раскланялся с Нетою и пошел за Андозерским. Нета провожала их опечаленными глазами. Белый веер дрожал и судорожно двигался в ее маленьких руках.
– Пока справки, пока что, – толковал исправник Логину, – меньше года не пройдет.
– Неутешительно, – сказал Логин. – Кто из нас, людей служащих, наверное знает, где он будет через год.
– Что делать, атандеву немножко. Нельзя тяп-ляп да и клетка. Мье тар ке жаме, говорят французы.
– Что, брат, все о своем обществе толкуешь? – спросил хихикая подошедший Баглаев. – Власть предержащую в свою ересь прельщаешь?
– Да вот беседуем о дальнейшем течении этого дела, – ответил за Логина исправник.
– Брось, брат, всю эту канитель: ничего не выйдет. Пойдем-ка лучше хватим бодряги за здоровье отца-исправника.
– Хватить – хватим, только отчего ж ничего не выйдет?
– А вот, я тебе скажу, я тебе в один миг секрет открою. Ну, держи рюмку, – говорил Баглаев, когда они вошли в столовую и протолкались к столику с водкою. – Вот я тебе сначала рябиновой налью, – против холеры лучше не надо, – а потом скажи: кто я таков, а?
– Шут гороховый, – с досадою сказал Логин и выпил рюмку водки.
– Ну, это ты напрасно так при благородных свидетелях. Нет, пусть лучше исправник скажет, кто я.
– Ты, Юшка – городская голова, енондершиш; шеф де ля виль, как говорят французы.
– Нет, не так, а прево де маршан, – поправил казначей, ткнул Юшку кулаком в живот и захохотал с визгом и криком.
– Ну ты, – огрызнулся Юшка, – полегче толкайся, я человек сырой, долго ли до греха. Ну так вот, брат, я – здешняя голова, излюбленный, значит, человек, мозговка всего города, – мне ли не знать нашего общества! Мы, брат, люди солидные, старые воробьи, нас на мякине не проведешь, мы за твоей фанаберией не пойдем, у нас никогда этого не бывало. Вот если я, к примеру, объявлю, что завтра рожать буду, ко мне, брат, весь город соберется на спектакль, в лоск надрызгаемся, а наутро опять чисты как стеклышки, опять готовы «на подвиг доблестный, друзья». Так, что ли, казначей?
– Верно, Юшка, умная ты голова с мозгами!
– Вот то-то. Ну, братвы, наше дело небольшое: выпьем, да ешшо, – чтоб холера не приставала.
– Все это верно, Юрий Александрович, а ты скажи, зачем ты водки так много пьешь? – спросил Логин.
– Ну, сморозил! Где там много, сущую малость, да и то из одной только любви к искусству: уж очень, братцы, люблю, чтоб около посуды чисто было.
– Нельзя, знаете ли, не пить, – вмешался Оглоблин, суетливый и жирный молодой человек, краснощекий, в золотых очках, – такое время – руки опускаются, забыться хочется.
Между тем у другого угла столика Андозерский пил с Пожарским.
– Повторим, что ли, – угрюмо сказал Андозерский. Злобно смотрел на розовый галстук актера, повязанный небрежно, сидевший немного вбок на манишке небезукоризненной свежести.
– Повторим, душа моя, куда ни шло, – беспечно откликнулся Пожарский.
Потянулся за бутылкою и запел фальцетом:
– Что, брат, не собрался ли жениться? – спросил Андозерский.
Покосился на потертые локти актерского сюртука.
– Справедливое наблюдение изволили сделать, сеньор: публика мало поощряет сценические таланты, – для избежания карманной чахотки женитьба – преотличное средство.
– Гм, а где невеста?
– Невесту найдем, почтеннейший: были бы женихи, а невестой Бог всякого накажет, – такая наша жениховская линия.