— Хорошо.
— Приятно слышать. А как ваш папа?
— Хорошо.
Ее слова огорчили меня. Мои отношения с сэром Уоткином Бассетом были таковы, что я, скорее, порадовался бы, узнав, что он заразился бубонной чумой и дни его сочтены.
— Слышал о вашем приезде, — сказал я.
— Да, я здесь гощу.
— Слышал об этом. Хорошо выглядите.
— О, у меня все очень-очень хорошо, и я так счастлива.
— Рад за вас.
— Просыпаясь каждое утро, я начинаю новый день с мыслью, что такого хорошего дня еще никогда не было. Сегодня перед завтраком я танцевала на лужайке, а потом пошла по саду, чтобы пожелать цветочкам доброго утра. На одной клумбе спала прелестная черная кошечка. Я взяла ее на руки и стала танцевать.
Я ничего не сказал Мадлен, но она вела себя крайне бестактно. Чего Огастус — так зовут кота, о котором она говорила, — терпеть не может, так это когда нарушают его сон. Должно быть, он вовсю чертыхался, но спросонья был не в голосе, и она подумала, что он мурлычет.
Она замолчала, видимо, ожидая моей реакции на рассказ о ее дурачествах, поэтому я сказал:
— Эйфория.
— Эй-что?
— Дживс говорит, что так называется это состояние.
— А, тогда понятно. Я называю это состояние просто — счастье, счастье, счастье.
Сказав это, она вздрогнула, затряслась и поднесла руку к лицу, как будто проходила кинопробу, и ей велели показать угрызения совести.
— Ах, Берти!
— Да-да?
— Простите меня.
— А?
— Так нечутко с моей стороны рассказывать вам о своем счастье. Я должна была помнить, что вам-то совсем несладко. Войдя, я увидела, что ваше лицо перекошено от боли, и вы представить себе не можете, как для меня огорчительно быть причиной ваших страданий. Жизнь ведь нелегкая штука?
— Не слишком.
— Даже тяжелая.
— Местами.
— Нельзя терять мужество.
— Вроде того.
— Не падайте духом. Кто знает? Может, ваше счастье где-то ждет вас. Однажды вы встретите ту, чья любовь заставит вас забыть о вашей любви ко мне. Нет, вы не совсем забудете. Я навсегда останусь сладостным воспоминанием, которое будет жить в вашей душе и являться вам нежным и хрупким видением в часы заката летними вечерами, когда пташки поют свои прелестные песенки, отходя ко сну.
— Это было бы на вас похоже, — сказал я, потому что промолчать было бы невежливо. — Вы, кажется, промокли, — добавил я, меняя тему. — Гуляли под дождем?
— Он только моросил, и потом, я не боюсь дождя. Я желала цветочкам доброй ночи.
— Вы им и доброй ночи желаете?
— А как же. Иначе бедняжечки обиделись бы.
— Хорошо, что вы вернулись в дом. А то, чего доброго, наживете прострел.
— Я вернулась не из-за этого. Я увидела вас в окне и решила задать вам один вопрос. Очень-очень серьезный.
— Вот как?
— Вот только ума не приложу, как его сформулировать. Наверное, попробую спросить, как в книжках. Ну, вы знаете, как в книжках говорят.
— Кто и что говорит в книжках?
— Ну, сыщики всякие. Берти, вы встали на честный путь?
— В смысле?
— Вы знаете, о чем я. Вы больше не воруете? Я весело рассмеялся.
— Ни-ни.
— Вы уже не чувствуете позывов к воровству? Вы побороли в себе эту страсть? Я говорила папуле, что это своего рода болезнь и вы ничего не можете с собой поделать.
Я вспомнил, как она развивала перед ним эту теорию, — я тогда в очередной раз прятался за диваном, не по собственному желанию, а в силу обстоятельств, — и сэр Уоткин сделал вульгарное замечание на мой счет — мол, виной всему моя дурная привычка тащить все, что попадается под руку.
Любая другая девушка не стала бы приставать с расспросами — любая другая, но не Мадлен. Ее разобрало любопытство.
— Вы победили свой недуг с помощью психиатра? Или просто усилием воли?
— Просто усилием воли.
— Как это замечательно. Я горжусь вами. Должно быть, вы выстояли в страшной борьбе?
— Борьба как борьба, ничего особенного.
— Я обязательно напишу папуле…
Недоговорив, она приложила руку к левому глазу, и столь проницательному человеку, как я, не составило труда догадаться, что произошло. Застекленная дверь была открыта, и мошкара залетала в гостиную и вилась вокруг нас роем. Находясь в сельской Англии, всегда нужно быть готовым к встрече с ней. В Америке пользуются москитными сетками, налетев на которые крылатые насекомые в замешательстве ретируются, но эти сетки никак не привьются в Англии, где на мошкару нет никакой управы. Мошки носятся как угорелые, и время от времени попадают кому-нибудь в глаз. Очевидно, сейчас одна из них попала в глаз Мадлен.
Я первый скажу, что возможности Бертрама Вустера ограничены, но в одной области приложения человеческих сил я достиг вершины. Я никому не уступлю первенства по части вытаскивания посторонних предметов из глаз. Я знаю, что сказать и что делать.