И мало этого, еще Таппи подлил масла в огонь.
— Совершенно верно, — сказал он, — Берти всегда отлично ездил на велосипеде. Помню, в Оксфорде после ужина в честь победителей в лодочных гонках он катался безо всего с песнями вокруг двора, быстро-быстро.
— Значит, сможет быстро-быстро съездить в Кингем, — удовлетворенно кивнула тетя Далия. — Чем быстрее, тем лучше. Можно даже и с песнями, если ему так больше нравится… И пожалуйста, раздевайся хоть догола, Берти, мой козленочек, сделай одолжение. Но одетый или безо всего, с песнями или без, отправляйся немедленно.
Тут я обрел дар речи:
— Но я не ездил на велосипеде много лет.
— Тем более пора обновить прежние навыки.
— Я уже, наверное, забыл, как на нем ездят.
— Свалишься разок-другой, и все припомнишь. Метод проб и ошибок самый надежный.
— Но до Кингема так далеко.
— Поэтому скорее в путь.
— Но…
— Берти, милый.
— Но, черт подери…
— Берти, голубок.
— Да, но, черт возьми…
— Берти, мое сокровище.
На том и порешили. И я двинулся в ночь по направлению к сараю, сопровождаемый Дживсом, а тетя Далия крикнула мне вдогонку, чтобы я вообразил себя гонцом, который вез добрую весть из Гента в Экс.[46] Не знаю, никогда о таком не слышал…
— Да, Дживс, — проговорил я с горечью и обидой, когда мы подошли к сараю, — вот чем обернулась ваша блестящая идея! Таппи, Анджела, Гасси и эта проклятая Бассет друг с другом не разговаривают, а я должен ехать восемь миль…
— Девять, сэр.
— …девять миль туда, а потом еще девять обратно.
— Мне очень жаль, сэр.
— Что проку теперь жалеть. Где это орудие пытки на колесах?
— Сейчас я его выведу, сэр.
И вывел. Я с тоской душевной его оглядел.
— А где фонарь?
— Боюсь, что фонаря нет, сэр.
— Нет фонаря?
— Нет, сэр.
— Но без фонаря я могу так грохнуться… налечу на что-нибудь…
Я недоговорил и устремил на него леденящий взор.
— Вы улыбаетесь, Дживс? Вам это кажется забавным?
— Прошу прощения, сэр. Я вспомнил историю, которую мне рассказывал мой дядя Сирил, когда я был маленький. Глупая историйка, сэр, но, признаюсь, меня она очень смешила. Двое мужчин, Николс и Джексон, рассказывал дядя Сирил, ехали в Брайтон на двухместном велосипеде и столкнулись на дороге с фургоном пивовара, такая незадача. Когда приехали их спасать, оказалось, что удар был такой силы, что не разберешь, где кто, что осталось от Николса, а что от Джексона. Поэтому собрали, что смогли, и написали на могиле: «Никсон». Помню, я ребенком ужасно смеялся, сэр.
Я не сразу смог взять себя в руки.
— Смеялись, значит? — переспрашиваю.
— Да, сэр.
— Вам это было смешно?
— Да, сэр.
— И вашему дяде Сирилу тоже было смешно?
— Да, сэр.
— Ну и семейка! Когда в следующий раз встретите вашего дядю Сирила, Дживс, передайте ему от меня, что у него нездоровое и отталкивающее чувство юмора.
— Его уже нет на свете, сэр.
— И то хоть слава Богу… Ну, ладно, давайте сюда эту проклятущую машину.
— Слушаю, сэр.
— Камеры накачены?
— Да, сэр.
— Гайки затянуты, тормоза держат, переключение скоростей действует?
— Да, сэр.
— Ну, привет, Дживс.
Утверждение Таппи, будто в наши с ним университетские годы я якобы безо всего катался на велосипеде по окружности нашего внутреннего дворика, все-таки содержало некоторую долю правды. Однако, хотя факты он привел верные, но ведь не в одних фактах дело. Он не упомянул, что во всех таких случаях я неизменно бывал в сильнейшем подпитии, а человек в подпитии способен на подвиги, против которых в трезвые мгновения его разум бы восстал.
Известно, что под воздействием горячительного можно даже на крокодиле верхом проехаться.
Но сейчас, давя на педали, я выехал на простор ночи, трезвый, как стеклышко, и былые велонавыки меня полностью покинули. Кое-как вихляясь, я катил по дороге, а в памяти теснились все когда-либо слышанные рассказы о велосипедных катастрофах со смертельным исходом, и возглавлял это траурное шествие веселый анекдотец Дживсова дяди Сирила про Николса и Джексона.
Еду я с горем пополам сквозь ночную тьму, а сам думаю: ну как устроены мозги у таких людей, как этот дядя Сирил? Что смешного он усмотрел в дорожном происшествии, приведшем к полной гибели человека, вернее — половины одного человека и половины другого? Непонятно. По-моему, так это одна из самых душераздирающих трагедий, о каких мне доводилось слышать.