Сэр Дж. Г. Сеймур, британский посол в С.-Петербурге, посылает свое первое секретное и конфиденциальное донесение лорду Дж. Расселу, тогдашнему министру иностранных дел, 11 января 1853 года. Вечером 9 января он имел «честь» видеть императора во дворце великой княгини Елены, которая соблаговолила пригласить леди и лорда Сеймур для встречи с императорской семьей. Император всемилостивейше подошел к нему и выразил большое удовлетворение по поводу известия об образовании коалиционного кабинета, которому он желает долголетия; он попросил посла передать поздравления старому Абердину и внушить лорду Джону Расселу, что
«в высшей степени важно, чтобы оба правительства, — английское правительство и я, я и английское правительство, — поддерживали бы наилучшие отношения, и что надобность в этом никогда еще не была так велика, как в данный момент».
Надо иметь в виду, что слова эти были сказаны в январе 1853 г., как раз в то время, когда Австрия, у которой, согласно меморандуму, «имеется с Россией полное принципиальное согласие в турецких делах», совершенно открыто мутила воду в Черногории.
«Как только мы придем к соглашению, сказал царь, то неважно, что будут думать и делать другие. Турция», — продолжал он в лицемерно-участливом тоне, — «находится в очень критическом положении и может наделать всем нам очень много хлопот».
Сказав это, царь милостиво протянул сэру Г. Сеймуру руку, как бы прощаясь с ним. Но сэр Гамильтон, «которому тотчас же пришла в голову мысль, что разговор не доведен до конца», взял на себя «большую смелость» смиренно просить самодержца «несколько подробнее высказаться по турецкому вопросу».
«Слова и обращение императора, хотя все еще весьма милостивые», — замечает сэр Гамильтон, — «показывали, что его величество не имеет намерения говорить со мной о демонстрации, которую он собирается произвести на юге».
Надо заметить, что уже в своем донесении от 7 января 1853 г. сэр Гамильтон уведомил британское правительство о том, что
«5-й corps d'armee [армейский корпус. Ред.] получил приказ продвинуться к границе Дунайских провинций, а 4-му корпусу будет приказано находиться в состоянии готовности к походу в случае необходимости».
В донесении от 8 января 1853 г. он сообщил, что Нессельроде высказал ему свое мнение о «необходимости подкрепить дипломатию России демонстрацией сил». Сэр Гамильтон продолжает и своем донесении:
«Император говорил сначала сдержанно, но затем высказал совершенно откровенно и без стеснения следующее: «Турецкие дела находятся в состоянии весьма значительного расстройства. Сама страна, по-видимому, накануне гибели (menace mine). Ее крушение будет большим несчастьем, и очень важно, чтобы Англия и Россия пришли к полному соглашению по этому вопросу и чтобы ни одна из этих двух держав не предпринимала решительного шага без ведома другой.
Видите ли, воскликнул император, на наших руках больной человек, очень больной человек! Откровенно говорю вам, было бы большим несчастьем, если бы в один из ближайших дней он скончался, в особенности, если это случится раньше, чем будут сделаны все нужные приготовления. Но теперь не время говорить с вами об этом деле»».
Медведь считает пациента столь слабым, что должен съесть его. Сэр Гамильтон, несколько испуганный этим «непредвиденным» диагнозом московита-врача, отвечает с истинной учтивостью:
«Ваше величество столь милостивы, что позволите мне сделать еще одно замечание. Ваше величество говорит, что человек болен, — вполне справедливо; но ваше величество простит меня, если я осмелюсь заметить, что дело великодушного и сильного человека — щадить больного и слабого».
Британский посол утешает себя мыслью, что его согласие с царем во взглядах на Турцию и на болезни и его призыв к снисходительности по отношению к больному человеку, «по крайней мере, не оскорбили императора». Так заканчивает сэр Г. Сеймур донесение о своем первом конфиденциальном разговоре с царем; но, хотя он и показал себя в этом vis-a-vis [свидании. Ред.] законченным придворным, у него хватает здравого смысла, чтобы предостеречь свой кабинет и сказать ему следующее: