Явным и главным спорным пунктом в нынешних осложнениях на Востоке являются притязания России на религиозный протекторат над христианами православного исповедания в Оттоманской империи. Царь, отнюдь не скрывая своих притязаний, прямо сказал сэру Гамильтону, что «право покровительства этим нескольким миллионам христиан закреплено за ним договором», что он «пользовался своим правом умеренно и осторожно» и что это «иногда налагает очень неудобные обязательства». Дает ли ему лорд Джон Рассел понять, что такого договора не существует и что царь такого права не имеет, что у него не больше права вмешиваться в дела православных подданных Турции, чем у Англии в дела протестантов, подданных России, или Франции в дела ирландцев в Великобритании? Предоставим слово самому Расселу:
«Правительство ее величества хочет прибавить, что, по его мнению, весьма существенно — посоветовать султану обращаться со своими христианскими подданными в соответствии с принципами справедливости и свободы религии… Чем более турецкое правительство будет переходить к равноправному законодательству и нелицеприятному управлению, тем менее российский император будет находить необходимым применять на деле то право исключительного покровительства, которое его императорское величество нашел столь тягостным и неудобным, хотя нет никаких сомнений в том, что оно предписано ему велениями долга и закреплено за ним договором».
«Право исключительного покровительства» России над подданными Турции, закрепленное договором! Никаких сомнений относительно этого, — говорит лорд Джон; а лорд Джон — честный человек; и лорд Джон говорит от имени правительства ее величества, и лорд Джон обращается к самому самодержцу. О чем же спорит Англия с Россией? И зачем увеличивать вдвое подоходный налог, зачем тревожить весь мир своими военными приготовлениями? Как мог лорд Джон несколько недель тому назад выступать в парламенте в духе Кассандры, кривляясь и заносчиво выкрикивая громогласные проклятия по адресу вероломного и коварного царя? Не он ли заявил кесарю, что притязания кесаря на право исключительного покровительства «предписаны велениями долга и закреплены договором»?
Не на скрытность или чрезмерную сдержанность царя мог жаловаться коалиционный кабинет, а скорее, наоборот, на бесстыдную откровенность, с какою он позволил себе раскрыть свою душу перед министрами и сделать их поверенными своих самых сокровенных планов, превращая кабинет на Даунинг-стрит в собственную его величества канцелярию на Невском проспекте. Некто поверяет вам свое намерение убить вашего друга. Он предлагает вам войти с ним в предварительное соглашение насчет добычи. Если этот некто — император России, а вы — английский министр, то вы не тянете его на скамью подсудимых, а весьма униженно благодарите за оказанное вам большое доверие и почитаете себя счастливым, по примеру лорда Джона Рассела, засвидетельствовать «его умеренность, откровенность и дружественное расположение».
Но вернемся в С.-Петербург.
Вечером 20 февраля, — стало быть, всего за неделю до прибытия князя Меншикова в Константинополь, — самодержец подошел к сэру Гамильтону Сеймуру на soiree [званом вечере. Ред.] великой княгини, супруги наследника, и между обоими «джентльменами» завязался следующий разговор:
Царь: «Ну, что же; вы получили ответ и должны завтра доставить его мне».
Сэр Гамильтон: «Я буду иметь честь это сделать, но ваше величество уже знает, что содержание ответа весьма точно соответствует тому, о чем я предупреждал ваше величество».
Царь: «Я с сожалением услышал об этом, но, мне кажется, ваше правительство неправильно поняло мои намерения. Меня не столько интересует, что надо сделать, когда больной человек умрет, сколько я хотел условиться с Англией о том, чего в этом случае не надо делать».
Сэр Гамильтон: «Но, государь, позвольте мне заметить, что у нас нет никаких оснований предполагать, что больной человек умирает… Страны не умирают столь поспешно. Турция будет существовать еще долгие годы, если не случится непредвиденного кризиса. И как раз, государь, для предотвращения всех обстоятельств, которые могли бы вызвать такой кризис, правительство ее величества рассчитывает на ваше благородное содействие».
Царь: «Должен вам сказать, что если ваше правительство заставили поверить, что у Турции еще сохранились какие-либо жизнеспособные элементы, то ваше правительство, должно быть, получило неправильную информацию. Я повторяю вам, что «больной человек» умирает. И мы ни в коем случае не должны позволить, чтобы такое событие застало нас врасплох. Мы должны прийти к какому-нибудь соглашению… И, заметьте, я не требую договора, протокола. Соглашение в общих чертах— большего я не требую; между джентльменами этого достаточно. Но сегодня больше ни слова. Приходите ко мне завтра».