О Франции царь говорит все время в подчеркнутом тоне высокомерного презрения. «Похоже на то», — говорит он, — «что французское правительство старается всех нас перессорить на Востоке». Что касается его самого, то он Францию ни во что не ставит.
«Со своей стороны, он очень мало беспокоится о том, какую линию поведения Франция считает целесообразной в восточных делах; немногим более месяца тому назад он сообщил султану, что если требуется его поддержка для сопротивления угрозам французов — он всецело находится в распоряжении султана!
Одним словом, продолжал император, «как я говорил вам уже раньше, все, чего я желаю, это — доброго соглашения с Англией, и то не о том, что надо сделать, а о том, чего не надо делать. Когда это будет достигнуто и английское правительство и я, я и английское правительство достигнем полного взаимного доверия, — все остальное мне будет безразлично»».
«Но, ваше величество, вы позабыли об Австрии!» — восклицает сэр Гамильтон.
«О», — возразил император, к его великому изумлению, — «вы должны понять, что, говоря о России, я тем самым говорю об Австрии; что подходит для одной — подходит для другой; в отношении Турции наши интересы вполне тождественны».
Итак, говоря Россия, он тем самым говорит Австрия. О Черногории он недвусмысленно Заявляет, что «одобряет позицию австрийского кабинета».
если в прежних беседах он именовал султана как опереточного Grand Turc [султана. Ред.], теперь он в стиле Поль де Кока называет его се monsieur [этот господин. Ред.]. И как бережно относится он к этому господину! Он послал в Константинополь только Меншикова, «а я ведь мог бы, если бы пожелал, послать туда армию — ничто ее не задержало бы»; он это доказал впоследствии при Олтенице и Четате, а также доблестным отступлением своей армии от Калафата.
Его казацкое величество отпустил сэра Гамильтона со словами: «Итак, побудите ваше правительство снова написать об этих делах, — написать подробнее и без колебаний».
7 марта, вскоре после этого любопытного диалога или, вернее, монолога, британский посол был приглашен к графу Нессельроде, который вручил ему «весьма конфиденциальный меморандум, составленный по приказанию его императорского величества и предназначенный служить ответом или комментарием к сообщениям лорда Джона Рассела». Граф Нессельроде просит его прочитать этот документ, «предназначенный для него». Сэр Гамильтон, соответственно, изучает документ, и он, который ранее не находил ни одного слова протеста против явно преднамеренных оскорблений московита по адресу Франции, внезапно содрогается, обнаружив, что «меморандум составлен под ложным впечатлением, — а именно впечатлением, будто в разногласиях между Россией и Францией правительство ее величества склонялось на сторону последней». Уже на следующее утро он спешно посылает графу Нессельроде billet doux [любовное послание. Ред.], заверяя его, что
«за время последних весьма серьезных переговоров советники королевы не только не склонялись на сторону Франции, как было заявлено, а, напротив, их желанием было — в той мере, в какой это вообще позволительно (!) правительству, вынужденному (!!) соблюдать нейтральную позицию, — чтобы обоснованные требования его императорского величества были полностью удовлетворены».
8 результате этого заискивающего письма сэр Гамильтон имел, разумеется, другой «весьма дружественный и удовлетворительный разговор с канцлером», который утешает британского посла уверением, что тот не понял одного места в меморандуме императора и что в этом месте отнюдь не делалось упрека Англии в пристрастии к Франции. «Здесь только желали», — сказал граф Нессельроде, — «чтобы правительство ее величества постаралось открыть французским министрам глаза указанием на великодушие и чувство справедливости императора». «Здесь» только желают, следовательно, чтобы Англия пресмыкалась и раболепствовала перед «калмыком» и принимала диктаторски-строгий тон по отношению к французам. Чтобы убедить канцлера, насколько английское правительство добросовестно выполняет эту вторую часть задачи, сэр Гамильтон прочитывает ему выдержку из одной депеши лорда Джона Рассела, как «пример языка, каким английский министр разговаривает с французским правительством». Граф Нессельроде убеждается, что самые смелые его ожидания превзойдены. Он лишь «пожалел о том, что уже раньше не имел в своих руках такого веского доказательства».