окоемом она скроется.
Повернувшись к Лео и положив ему руку на плечо, она продолжала петь все более громким и ликующим голосом: стройные соразмерные фразы, которые выходили из ее уст, покидая землю прекрасной прозы, возносились в чистое небо величественной поэзии.
Давно я люблю тебя, о мой суженый, но любовь
моя не слабеет.
Давно я ожидаю тебя, — и наконец желанная
награда — здесь, передо мной.
Однажды я издали видела тебя, но ты был похищен
у меня.
В могиле посеяла я семя терпения, пригревала
солнцем надежды, поливала слезами раскаяния,
овевала дыханием знания. Наконец проклюнулся
росток, а затем я обрела желанный плод.
Из могилы проклюнулся росток, оттуда, где
покоится прах мертвецов, их кости сухие.
Долго длилось мое ожидание, и вот она, желанная
награда.
Я одолела Смерть, и Смерть возвратила мне свою
добычу.
Вот почему так велика моя радость, с надеждой
гляжу я в будущее.
Мы будем вместе блуждать с тобой по вечнозеленым
лужайкам.
Это наш час. Тьма убегает в глубокие долы.
Вершины гор целует рассвет.
Да будет мягким наше ложе, о мой любимый, да будет
легка наша поступь.
Царские короны увенчают наши головы.
Изумленные, в благоговении пред нами склонятся
все народы мира.
Ослепленные, падут пред нашей красотой и могуществом.
Слава о нас разнесется, как раскаты грома,
Словно колесница, помчится наше величие
по праху бесчисленных дней.
Мы будем смеяться, торжествуя победу.
Смеяться, как дневные лучи, бродя среди гор.
Вперед же, к торжеству все новых и новых побед!
Вперед же, к еще небывалому могуществу!
Вперед же — без устали, в облачении великолепия!
Пока не исполнится срок, что отпущен судьбой,
и не опустится занавес мглы.
На этом она прервала свою странную, необыкновенную волнующую песню, которую я, к сожалению, могу передать лишь в самых общих чертах, без всякой необходимой выразительности.
— Может быть, ты не веришь моим словам, Калликрат, может быть, думаешь, что я обманываю тебя, не веришь, что я прожила так много лет и что ты сам — мой воскресший возлюбленный. Нет, отбрось всякую тень сомнения; уверяю тебя, здесь нет никакой ошибки. Скорее солнце собьется с орбиты, скорее ласточка забудет путь к гнезду, чем я оскверню душу ложью, которая могла бы отвратить твое сердце от меня, Калликрат. Ослепи меня, вырви мои глаза, чтобы весь мир заволокла тьма непроницаемая, и все же мои уши будут ловить звуки твоего незабвенного голоса, громче медногорлой трубы будет раздаваться его зов у врат моей души; лиши меня слуха и пусть тысяча людей коснется моего лба, все равно я узнаю тебя; отбери у меня все пять чувств, пусть я стану слепой и глухонемой, утрачу осязание, — и все же при твоем приближении, о Калликрат, сердце мое возрадуется, как малое дитя, и шепнет: «Он здесь!» О ты, что проводила свои ночи в непрерывном ожидании, — кончились твои бдения! О ты, что бродила все ночи напролет, — смотри, — взошла твоя утренняя звезда! — Она помолчала, потом продолжила: — Послушай! Если сердце твое еще не готово признать непреложную истину, если ты требуешь подтверждения того, что, может быть, трудно постижимо для твоего разума, — доказательство будет тебе явлено, и тебе тоже, мой Холли! Возьмите каждый по светильнику и следуйте за мной.
Я повиновался ей не раздумывая, да и что было раздумывать, когда все логические умозаключения разбивались о черную стену чуда, — так же поступил и Лео. Дойдя до конца будуара, она подняла занавес, и мы увидели одну из тех небольших лестниц, каких было так много в сумрачных пещерах Кора. Торопливо спускаясь по лестнице, я заметил, что ступени сильно изношены посредине: как я прикинул, высота некоторых из них уменьшилась с семи с половиной дюймов до трех с половиной. Все другие лестницы, что я видел в пещерах, не носили практически никаких следов износа, чего, впрочем, и следовало ожидать, так как по ним проносили только новых набальзамированных покойников. Это обстоятельство поразило меня с особой силой, с какой обычно поражают мелочи в тот момент, когда наши сердца затоплены неожиданным разливом чувств; так на приглаженном первым порывом ураганного ветра море с неестественной отчетливостью выделяется даже маленькая щепочка.
У самого подножия лестницы я остановился и, обернувшись, посмотрел на истертые ступени; Айша перехватила мой взгляд.
— Хотел бы ты знать, мой Холли, под чьими ногами так износился камень? — спросила она. — Это были мои ноги, мои легкие ножки. Я помню еще эти ступени гладкими и ровными, но вот уже две тысячи лет изо дня в день я прохожу по ним то вниз, то вверх, и, как видишь, мои сандалии сточили высеченные из скалы ступени.