Миссис Гэмп проснулась и села в кресле, причем на стену легла огромная тень ночного сторожа, борющегося со своим пленником.
— Ну! Придержите язык! — воскликнула она сурово и укоризненно. — Нечего тут шум поднимать.
Лицо больного не изменилось, голова его все так же металась, он продолжал бормотать все так же бессвязно.
— Так я и знала, что это ненадолго, уж очень сладко я уснула, говорила миссис Гэмп, слезая с кресла и сердито вздрагивая. — Черт разгулялся, должно быть, до чего ночь холодная!
— Не пейте так много! — закричал больной. — Вы нас всех погубите. Разве вы не видите, как убывает фонтан? Смотрите, здесь только что сверкала вода!
— Сверкала вода, как бы не так! — сказала миссис Гэмп. — А вот у меня, пожалуй, сейчас засверкает чашечка чаю. Ну, нечего так шуметь!
Больной разразился хохотом и смеялся долго, пока смех не перешел в жалобный стон. Резко оборвав стон, он с болезненной непоследовательностью начал считать — и очень быстро:
— Раз, два, три, четыре, пять, шесть…
— "Раз, два — кружева, — отозвалась миссис Гэмп, которая разводила огонь, стоя на коленях, — три, четыре, — прищемили"… Хоть бы вы язык себе прищемили, молодой человек… "пять, шесть — дров не счесть". Мне бы сюда два-три поленца, чайник и закипел бы.
В ожидании этого желанного результата, она уселась так близко к каминной решетке (которая была очень высока), что упиралась в нее лбом, и некоторое время разгоняла дремоту, водя носом взад и вперед по медному верху решетки. При этом она все время сопровождала беглыми комментариями бред больного, метавшегося в кровати.
— Всего пятьсот двадцать один человек, одеты одинаково, с одинаково искаженными лицами, вошли в окно, а вышли в двери! — кричал больной тревожно. — Смотрите! Пятьсот двадцать два, двадцать три, двадцать четыре. Видите вы их?
— Еще бы! Как же не видеть, — сказала миссис Гэмп, — всех вижу, вон они, с номерами, как на кэбах — гак, что ли?
— Ущипните меня! Чтобы я знал, что мне не кажется! Ущипните меня!
— Вот закипит чайник, буду нам давать лекарство, — невозмутимо отвечала миссис Гэмп, — тогда и ущипну. Да еще как ущипну, если не успокоитесь.
— Пятьсот двадцать восемь, пятьсот двадцать девять, пятьсот тридцать… Смотрите!
— Ну, что там еще? — спросила миссис Гэмп.
— Идут по четверо в ряд, каждый взял под руку соседа, а другому соседу положил руку на плечо. Что это у них на флаге и на рукавах?
— Пауки, может? — сказала миссис Гэмп.
— Креп! Черный креп! Боже мой, зачем они носят его на виду?
— А как же еще носить черный креп? Не прятать же, — возразила миссис Гэмп. — Помолчите-ка лучше, успокойтесь.
Огонь к этому времени начал распространять благотворное тепло, и миссис Гэмп притихла; она все медленнее и медленнее водила носом по каминной решетке и, наконец, впала в глубокую дремоту. Она проснулась оттого, что (как ей показалось) на всю комнату прозвучало знакомое ей имя:
— Чезлвит!
Крик был такой громкий, такой явственный, и в нем звучала такая мольба и мука, что миссис Гэмп вскочила и в испуге бросилась к двери. Ей представилось, будто в коридоре полно народу, будто прибежали сказать ей, что в доме Чезлвитов пожар. Но все было пусто, нигде ни души. Она открыла окно и выглянула наружу: лишь темные, тусклые, нагоняющие тоску крыши домов. Возвращаясь на свое место, она мимоходом взглянула на больного. Все то же, только примолк. Миссис Гэмп стало так жарко, что она сбросила шинель и обмахнулась платком.
— Кажется, даже пузырьки с лекарством зазвенели, — сказала она. — И что такое мне приснилось? Не иначе, как этот проклятый Чаффи.
Догадка была близка к правде. Во всяком случае, понюшка табаку и пение закипающего чайника вполне восстановили душевное равновесие миссис Гэмп, которая отнюдь не отличалась слабостью нервов. Она заварила чай, поджарила гренки с маслом и уселась за чайный столик, лицом к огню.
И вдруг опять, еще страшнее, чем сквозь сон, прозвучал в ее ушах пронзительный крик:
— Чезлвит! Джонас! Нет!
Миссис Гэмп выронила чашку, которую собиралась поднести к губам, и обернулась, вздрогнув так, что подскочил чайный столик. Крик прозвучал с постели.
Было ясное утро и весело всходило солнце, когда миссис Гэмп опять выглянула в окно. Все больше и больше светлело небо и оживлялись улицы; высоко поднимался в летнем воздухе дым только что затопленных печей, и, наконец, совсем разгулялся шумный день.