— Я далеко в этом не уверена, Том, — ответила она, — и, право же, ты к себе несправедлив. Право так. Но я надеюсь ей понравиться, Том.
— Ну, конечно, ты ей понравишься! — убежденно воскликнул Том.
— Какое множество друзей было бы у меня, если бы все думали по-твоему, не правда ли, Том, милый? — сказала сестричка, ущипнув его за щеку.
Том засмеялся и сказал, что в данном случае Мерри, конечно, окажется его единомышленницей, он нисколько не сомневается.
— Потому что вы, женщины, — пояснил он, — вы, женщины, дорогая моя, необыкновенно добры и в своей доброте необыкновенно тонко все понимаете; вы так умеете незаметно проявлять любовь и заботу, без всякой навязчивости; ваша чуткость похожа на прикосновение ваших рук — оно такое легкое и нежное, что позволяет вам неслышно касаться душевных ран, так же как и телесных. Вы такие…
— Боже мой, Том! — прервала его сестра. — Тебе нужно немедленно влюбиться!
Том добродушно отмахнулся от этого замечания, однако же стал заметно серьезней; и скоро оба они оживленно болтали о чем-то другом.
Когда они проходили по одной из улиц Сити, неподалеку от резиденции миссис Тоджерс. Руфь остановила Тома перед окном большого мебельного и обойного магазина, чтобы обратить его внимание на нечто великолепное и весьма замысловатое, выставленное на соблазн восхищенной публики. Том пустился в самые нелепые и сумасбродные догадки насчет цены этого предмета и от души смеялся над своей ошибкой вместе с сестрой, как вдруг, сжав ей руку, он указал на парочку рядом с ними, которая глядела на ту же витрину, особенно интересуясь комодами и столами.
— Тише! — прошептал Том. — Это мисс Пексниф и молодой человек, который собирается на ней жениться.
— Отчего же у него такой вид, будто он собирается лечь в могилу, Том? спросила его сестричка.
— Мне кажется, он по натуре очень мрачный молодой человек, — сказал Том, — зато вежливый и безобидный.
— Они, должно быть, обставляют квартиру, — шепнула Руфь.
— Да, по-моему тоже, — ответил Том. — Нам лучше не заговаривать с ними.
Однако они не могли не глядеть на заинтересовавшую их пару, тем более что где-то впереди произошла заминка в уличном движении и это их задержало на некоторое время. У мисс Пексниф был такой вид, будто она взяла в плен несчастного Модля и повлекла его к мебельной витрине, словно агнца на заклание. Он не сопротивлялся, напротив — был совершенно покорен и тих, но в повороте его поникшей головы и в унылой позе чувствовалась глубокая меланхолия; и хотя в окне перед ними красовалась двуспальная кровать с балдахином, у него на глазах дрожали такие крупные слезы, что вряд ли он ее видел.
— Огастес, любовь моя, — сказала мисс Пексниф, — спросите, сколько стоят эти восемь стульев розового дерева и ломберный столик.
— Может быть, они уже заказаны, — отвечал Огастес. — Может быть, они принадлежат другому.
— Если заказаны, можно сделать еще такие же, — возразила мисс Пексниф.
— Нет, нет, нельзя, — воскликнул Модль, — это невозможно!
Казалось, он был совершенно подавлен и ошеломлен перспективой будущего счастья; однако взял себя в руки и вошел в лавку. Он возвратился немедленно и доложил тоном полного отчаяния:
— Двадцать четыре фунта десять шиллингов!
Мисс Пексниф, обернувшись, чтобы выслушать это сообщение, заметила, что Том Пинч с сестрой наблюдают за ней.
— Ах, право! — вскрикнула мисс Пексниф, оглядываясь по сторонам, словно в поисках места, где было бы всего удобней провалиться сквозь землю. Честное слово, я… вот уж никогда… подумать только, до чего… Мистер Огастес Модль, мисс Пинч.
Мисс Пексниф была очень милостива к мисс Пинч при этом триумфальном представлении, чрезвычайно милостива. Мало сказать милостива: она была любезна и сердечна. Воспоминание ли о прежней услуге, которую оказал ей Том, стукнув по голове Джонаса, произвело в ней эту перемену; разлука ли с родителем примирила ее с человечеством или хотя бы с той, большей частью человечества, которая не водила с ним дружбы; или же радость приобрести новую знакомую, которой можно будет рассказать о своем интересном будущем, пересилила все прочие соображения, — но мисс Пексниф была сердечна и любезна. И дважды поцеловала мисс Пинч в щеку.
— Огастес, это мистер Пинч, вы же знаете. Милая моя девочка, — шепнула мисс Пексниф ей на ухо. — Мне никогда в жизни не было так совестно.
Руфь просила ее не придавать этому значения.
— Вашего брата я стесняюсь меньше, чем других, — жеманилась мисс Пексниф. — Но все-таки неприятно: такой случай и вдруг встретить знакомого джентльмена! Огастес, дитя мое, вы спросили?..