Тут мисс Пексниф стала шептать ему на ухо. Страдалец Модль повторил:
— Двадцать четыре фунта десять шиллингов!
— Глупенький, я вовсе не про них, — сказала мисс Пексниф. — Я говорю про…
Тут она опять пошептала ему на ухо.
— Если полог с рисунком, как на витрине, тогда тридцать два фунта двенадцать шиллингов шесть пенсов, — ответил Модль со вздохом, — это очень дорого.
Но мисс Пексниф, зажав Огастесу рот ладонью, не позволила ему вдаваться в дальнейшие объяснения и выказала стыдливое замешательство. После чего спросила Тома Пинча, куда он идет.
— Я шел к вашей сестре, — ответил Том, — мне нужно ей сказать несколько слов. Мы собирались зайти к миссис Тоджерс, где я уже имел удовольствие видеть ее.
— Тогда вам не стоит идти дальше, — заметила Черри, — мы только что оттуда, и я знаю, что ее там нет. Но я провожу вас к сестре домой, если хотите. Мы с Огастесом, то есть, я хочу сказать, с мистером Модлем, идем туда пить чай. Насчет него не беспокойтесь, — прибавила она, кивая головой, словно заметила некоторое колебание со стороны мистера Пинча, — его нет дома.
— Вы в этом уверены? — спросил Том.
— Вполне уверена. Я больше не желаю мстить, — выразительно произнесла мисс Пексниф. — Но, право, я попрошу вас двоих пройти вперед, а мы с мисс Пинч пойдем сзади. Милая моя, никогда в жизни меня не заставали так врасплох!
Соответственно этому целомудренному распорядку, Модль подал руку Тому, а мисс Пексниф подхватила под руку Руфь.
— Конечно, милочка моя, — сказала мисс Пексниф, — после того, что вы видели, было бы бесполезно скрывать, что я скоро должна выйти замуж за того джентльмена, который идет рядом с вашим братом. Было бы напрасно это скрывать. Что вы о нем думаете? Пожалуйста, скажите мне откровенно ваше мнение.
Руфь дала понять, что, насколько ей кажется, это очень приличная партия.
— Мне хотелось бы знать, — продолжала мисс Пексниф с фамильярной болтливостью, — не показалось ли вам, вернее — не успели ли вы заметить за это время, что он довольно меланхолического нрава?
— За такое короткое время! — взмолилась Руфь.
— Ничего, ничего, это ничего не значит, — возразила мисс Пексниф. — Мне любопытно услышать, что вы скажете.
Руфь призналась, что на первый взгляд он показался ей "довольно грустным".
— Нет, в самом деле? — спросила мисс Пексниф, — Ну это просто поразительно! Все говорят то же самое. Миссис Тоджерс говорит то же самое; а Огастес мне рассказывал, что в пансионе это сделалось просто ходячей шуткой. Право, если бы я ему не запретила самым положительным образом, дело у них дошло бы до огнестрельного оружия, и не один раз. Как вы думаете, отчего он кажется таким унылым?
Руфь перебрала в уме несколько причин: его пищеварение, его портной, его матушка и тому подобное; но, не решаясь остановиться ни на одной из этих догадок, она так и не высказала своего мнения.
— Дорогая моя, — сказала мисс Пексниф, — мне бы не хотелось, чтобы это стало всем известно, но вам я могу рассказать, потому что мы столько лет знакомы с вашим братом… Я три раза отказывала Огастесу. Это самая нежная и чувствительная натура — он всегда готов проливать слезы, только взгляните на него, это просто очаровательно! — и он так и не оправился после моей жестокости. Это было очень жестоко, — говорила мисс Пексниф с ангельским чистосердечием, которое могло бы сделать честь ее папаше. — Тут нечего и сомневаться. Я просто краснею, вспоминая свое поведение. Мне он всегда нравился. Я чувствовала, что для меня он совсем не то, чем была вся толпа поклонников, делавших мне предложение, но что-то совершенно другое. Какое же право имела я отказывать ему три раза?
— Это было суровое испытание его верности, разумеется, — сказала Руфь.
— Дорогая моя, — возразила мисс Пексниф, — это было несправедливо. Но таковы капризы и легкомыслие нашего пола! Пусть это послужит вам предостережением. Не испытывайте того, кто будет просить вашей руки, как я испытывала Огастеса. Если только вы будете чувствовать к человеку то же самое, что я чувствовала к Огастесу в то время, когда доводила его до отчаяния, не скрывайте этого чувства, когда он бросится к вашим ногам, как Огастес Модль бросился к моим. Подумайте, — продолжала мисс Пексниф, — что мне пришлось бы пережить, если б я довела его до самоубийства и об этом напечатали бы в газетах!
Руфь заметила, что ее, конечно, терзали бы угрызения совести.