— Чарити, Чарити! — умоляла ее сестра с таким волнением, словно заклинала ее проявить ту христианскую добродетель, чье имя она носила.
— Мерри, дорогая моя, очень тебе признательна за совет, — возразила мисс Пексниф с величественным презрением, — кстати сказать, ей никаких советов не давали, — но я не раба его…
— И не стала бы рабой, даже если б могла, — прервал ее Джонас. — Это нам давно известно.
— Что вы сказали, сэр? — резко взвизгнула мисс Пексниф.
— А вы разве не слышали? — отвечал Джонас, развалясь на стуле. — Я повторять не собираюсь. Хотите остаться, оставайтесь. Хотите уйти — уходите. Только если остаетесь, будьте повежливей.
— Скотина! — вскричала мисс Пексниф, проносясь мимо него. — Огастес, он не стоит вашего внимания! — Огастес расслабленно протестовал, потрясая кулаком. — Идемте, я вам приказываю! — взвизгнула мисс Пексниф.
Визг был вызван тем, что Огастес проявил намерение вернуться и сцепиться с Джонасом. Но мисс Пексниф потянула за собой пылкого юношу, а миссис Тоджерс подтолкнула его сзади, и все втроем они выкатились за дверь, под аккомпанемент пронзительных упреков мисс Пексниф.
До сих пор Джонас не замечал Тома с сестрой; они стояли почти за дверью, когда он открыл ее, а во время пререканий с мисс Пексниф он сидел к ним спиной и нарочно глядел на улицу, чтобы своим кажущимся равнодушием еще пуще раздразнить оскорбленную девицу. Теперь его жена пролепетала, что мистер Пинч давно его дожидается, и Том выступил вперед.
Увидев его, Джонас вскочил с места и, неистово выругавшись, поднял над головой стул, словно собираясь хватить им своего врага; и он, без сомнения, так и сделал бы, если б не растерялся от удивления и ярости, дав таким образом возможность высказаться Тому, сохранившему присутствие духа.
— Вам незачем прибегать к насилию, сэр, — начал Том. — Хотя то, что я собираюсь сказать, относится к вашим делам, я ничего о них не знаю и не желаю знать.
Джонас был до того взбешен, что не мог говорить. Он распахнул дверь настежь и, топнув ногой, указал Тому выход.
— Вы не можете предполагать, — сказал Том, — что я пришел сюда для того, чтобы мириться с вами или для собственного удовольствия, и потому мне совершенно все равно, как вы меня примете и как со мной проститесь. Выслушайте то, что я хочу сказать, если вы не сумасшедший. Я передал вам письмо на днях, когда вы собирались уехать за границу.
— Передал, вор ты этакий! — ответил Джонас. — Я тебе еще заплачу за эту передачу, да и по старому счету кстати. Заплачу, не беспокойся!
— Тише, тише, — сказал Том, — незачем тратить на ветер бранные слова и праздные угрозы. Я хочу, чтобы вы ясно поняли, — именно потому, что я намерен держаться как можно дальше от вас и от всего, что вас касается, а вовсе не оттого, чтобы я хоть сколько-нибудь боялся вас, это было бы позорной трусостью… Так вот, поймите меня, я не имею никакого отношения к этому письму; я ничего не знаю о нем, не знал даже, кому именно я должен передать его, а получил я его от…
— Клянусь богом! — крикнул Джонас, в ярости хватая стул. — Я размозжу тебе голову, если ты скажешь еще хоть слово.
Том, однако, упорствовал в своем намерении и уже открыл было рот, собираясь заговорить снова, как Джонас набросился на него, словно дикарь, и, конечно, несдобровать бы Тому, который был безоружен и не мог защищаться, тем более что сестра уцепилась за него, если бы Мерри не бросилась между ними, умоляя гостей уйти, ради всего святого. Мучения этой бедняжки, испуг Руфи, а также то, что Том не мог заставить себя выслушать и не мог противостоять напору миссис Гэмп, которая навалилась на него, как перина, и всей своей тяжестью вытолкала за дверь, так что ему пришлось пятиться с лестницы, — все это оказалось сильнее Тома. Он отряс прах от ног своих и ушел, так и не назвав имени Неджета.
Если бы это имя было произнесено; если бы Джонас своей наглостью и низостью не принудил однажды Тома дать ему смелый отпор, за что потом и возненавидел его со свойственной ему злобой (а вовсе не за последнюю обиду); если бы Джонас узнал от Тома, — а в тот день он мог бы это узнать, — какой нежданный соглядатай следит за ним, — он был бы спасен и не совершил бы злого дела, которое уже близилось к своей мрачной развязке. Но этот роковой исход был делом его собственных рук; яма была вырыта им самим; мрак, сгущавшийся вокруг него, был тенью, которую отбрасывала его собственная жизнь.
Его жена закрыла дверь и тут же у порога бросилась перед ним на колени. Она протягивала к нему руки, умоляя сжалиться над ней, ибо она вмешалась, только боясь кровопролития.