Каково же было удивление Тома, когда он узнал в нем того человека, с которым однажды имел столкновение в поле, — мужа бедняжки Мерси, Джонаса!
Насколько понял Том, Джонас пробормотал, какого черта ему тут надо; однако догадаться было нелегко, так невнятно он говорил.
— Мне самому ничего от вас не надо, — сказал Том, — минуту назад меня попросили передать вам это письмо. Мне указали, где вы, но я не узнал вас в этом одеянии. Возьмите же!
Джонас взял письмо, распечатал и прочел то, что было в нем написано. Содержание оказалось, по-видимому, очень кратким — не более одной строчки, но оно поразило его, словно камень из пращи.
Волнение Джонаса было так странно, что Том, никогда не видевший ничего подобного, невольно остановился. Как ни кратковременны были колебания Джонаса, колокол перестал звонить, пока он стоял в нерешительности, и хриплый голос сверху осведомился, кто здесь возвращается на берег.
— Да, — крикнул Джонас, — я, я схожу. Дайте мне сойти. Где эта женщина? Идем обратно, идем сейчас же!
Он распахнул дверь в каюту и скорее потащил, чем повел Мерри за руку. Она была бледна и испугана и очень удивилась, увидев старого знакомого, но не успела с ним заговорить, потому что наверху поднялся шум и движение и Джонас быстро потащил ее на палубу.
— Куда мы идем? Что случилось?
— Мы идем обратно, — сказал Джонас. — Я передумал. Я не могу ехать. Не спрашивай меня, не то дело плохо кончится для тебя или для кого-нибудь другого. Погодите же, погодите! Нам надо на берег, слышите? На берег!
Он обернулся, невзирая на все безумие этой спешки, и, злобно нахмурившись, погрозил Тому кулаком. Немного найдется человеческих лиц, способных выразить такую ненависть, какая выражалась в его чертах!
Он тащил Мерри наверх, а Том следовал за ними. Он яростно тащил ее по палубе, через борт, по зыбкой доске и вверх по ступеням, не удостаивая ее ни единым взглядом и все время пристально рассматривая лица стоящих на пристани. И вдруг обернулся и крикнул Тому с ужасным проклятием:
— Где он?
Прежде чем Том, негодуя и возмущаясь, успел ответить на вопрос, которого он вовсе не понял, какой-то человек подошел к ним сзади и окликнул Джонаса Чезлвита по имени. Он был похож на иностранца, с черными усами и бакенбардами, и его учтивое спокойствие странно противоречило поведению Джонаса, изобличавшему отчаяние и тревогу.
— Чезлвит, дорогой мой, — сказал этот джентльмен, приподнимая шляпу в знак внимания к миссис Чезлвит, — двадцать тысяч раз прошу у вас извинения. Мне в высшей степени неприятно расстраивать семейную прогулку такого рода (я знаю, как это всегда очаровательно и освежающе действует, хотя сам и не имею счастья быть семейным человеком, что составляет величайшую трагедию моего существования), но дела, дорогой мой друг, дела… Вы не представите меня?
— Это мистер Монтегю, — сказал Джонас, по-видимому давясь словами.
— Самый несчастный из смертных, миссис Чезлвит, — подхватил Монтегю, и более всех сокрушающийся о том, что эта маленькая прогулка не состоялась; но, как я уже говорил моему другу, дела, наши общие дела… Вы, я вижу, задумали небольшую поездку на континент?
Джонас хранил упорное молчание.
— Хоть убейте, — воскликнул Монтегю, — но я потрясен! Честное слово, я потрясен! А все эти проклятые дела, наш улей в Сити! Все остальное не считается, когда надо собирать мед, и в этом мое лучшее оправдание. Тут, справа от меня, все время приседает какая-то странная особа, — сказал Монтегю, прерывая свою речь и глядя на миссис Гэмп, — с которой я не знаком. Кто-нибудь ее знает?
— Ах, еще бы они меня не знали, господь с ними! — начала миссис Гэмп. И ваша веселая женушка тоже, сударь, дай бог ей подольше быть веселой! Позвольте пожелать, чтобы все (она произнесла это, как произносят тост или поздравление) так же радовались и цвели красотой, как один будущий папаша, которого я называть не стану, чтобы никому не было обиды, боже сохрани! Дорогая моя дамочка, — тут она сразу перестала улыбаться, а до тех пор делала вид, будто страх как весела, — что-то вы уж очень бледны!