В самом деле, Жори, вопреки всем его привычкам и природной скупости, снял для Матильды маленькую комнату. Она неудержимо влекла его своей порочностью, и он незаметно для себя скатывался к браку с этой вампироподобной девкой, хотя раньше, лишь бы ничего не платить, подбирал случайных женщин на улице.
— Каждому своя мера удовольствия, — сказал Сандоз с философской снисходительностью.
— Что верно, то верно, — ответил Жори, закуривая сигару.
Засиделись допоздна, совсем стемнело, когда проводили до дому Магудо, которому необходимо было лечь в постель. На улице Дуэ Клод и Кристина забрали Жака у консьержки. Войдя в свою мастерскую, они содрогнулись от холода и долго шарили в потемках, прежде чем им удалось зажечь лампу. Печку пришлось растапливать заново; пока они возились со всем этим, пробило семь часов. Они были сыты, поэтому только закусили остатками вареной говядины, главным образом для того, чтобы составить компанию ребенку, который отказывался от супа; уложив его спать, они, как обычно, уселись около лампы.
Только на этот раз Кристина не принялась за шитье, она была чересчур взволнована и сидела, положив праздные руки на стол, устремив глаза на Клода; а Клод тотчас же углубился в рисование, набрасывая одну из деталей своей картины — рабочих, разгружающих на пристани св. Николая баржу с известью. В душе Кристины шла сложная работа: проносились воспоминания, сожаления, постепенно ее охватила безысходная тоска, невысказанная боль, она остро чувствовала и свое бесконечное одиночество, и его безразличие, хотя он и был рядом — только руку протянуть. Он сидел тут, за тем же столом, что и она, но Кристина сознавала, как он далек от нее, — он весь там, в Ситэ, и даже еще дальше — в безграничной, недосягаемой сфере искусства, так далеко от нее, что уже никогда ей не суждено его нагнать! Несколько раз она пыталась заговаривать с ним, но так и не добилась ответа. Проходили часы, она томилась от безделья и от нечего делать принялась пересчитывать деньги.
— Ты знаешь, сколько у нас осталось?
Клод даже не поднял головы.
— У нас только девять су… Полная нищета!
Он пожал плечами и прорычал:
— Мы еще разбогатеем, отстань!
Вновь наступило молчание, которое она уже не отваживалась нарушить, молча разглядывая девять монеток, разложенных ею на столе. Пробило полночь, ее начинало знобить от холода и бесцельного ожидания.
— Давай ляжем спать, — прошептала она, — я так устала.
Увлеченный работой, он ничего ей не ответил:
— Смотри, печка погасла, мы простудимся… Давай ляжем…
Умоляющий голос достиг наконец его слуха, и он весь передернулся от раздражения.
— Да ложись, если хочешь!.. Ты же видишь, что мне надо кое-что закончить.
Обиженная его грубостью, она какое-то время еще сидела около него со скорбным видом. Потом, чувствуя свою навязчивость, поняв, что присутствие праздной женщины выводит его из себя, она прошла в спальню и легла в постель, оставив дверь открытой. Прошло полчаса, потом еще четверть часа; ни звука, ни дыхания не доносилось из спальни; но Кристина не спала, она лежала на спине с открытыми глазами и наконец решилась на последний робкий призыв, жалобно прозвучавший из темноты:
— Любовь моя, я тебя жду… Умоляю, мой любимый, приди ко мне.
В ответ донеслось проклятие. Все стихло, он думал, что она задремала. В мастерской становилось все холоднее, обуглившийся фитиль лампы горел красным пламенем, а Клод, поглощенный рисунком, казалось, не отдавал себе отчета во времени. В два часа ночи ему пришлось все же подняться, потому что масло в лампе выгорело; в бешенстве он понес лампу в спальню, чтобы не раздеваться в потемках; его недовольство еще увеличилось, когда он увидел, что Кристина не спит, а лежит на спине с открытыми глазами.
— Как! Ты все еще не спишь?
— Нет, мне не хочется спать.
— Ты меня еще и упрекаешь… Я же двадцать раз говорил тебе, как меня злит, если ты меня дожидаешься.
Лампа угасла, он вытянулся в темноте возле Кристины. Она по-прежнему не двигалась, а он зевал, раздавленный усталостью. Оба не могли уснуть, но им нечего было сказать друг другу. Он совсем замерз, его окоченевшие ноги леденили простыни. Уже засыпая, охваченный внезапным порывом, он воскликнул:
— Но удивительней всего, что живот не разбился, ах, какой бесподобный живот!
— О ком ты говоришь? — спросила испуганная Кристина.
— Да о «Купальщице» Магудо.
Это переполнило чашу, она отвернулась, зарылась головой в подушку и разразилась рыданиями; тогда, пораженный, Клод воскликнул: