— Смотрите-ка, да ведь это папаша Пуарет! Значит, вы живете в этой хижине?
Старик со слезами рассказал им, что жильцы уехали, не заплатив ему, оставив лишь мебель. Он пригласил молодых людей войти.
— Посмотреть-то вы можете, глядишь, кому и посоветуете. Бывает, что парижанам такое на руку!.. Триста франков в год с мебелью, ну разве же это не задаром?
Заинтересованные, они пошли за ним. Дом выдавался вперед большим фонарем, казалось, он был переделан из сарая: внизу — громадная кухня и зал, такой большой, что в нем можно было бы устраивать танцы; наверху — две комнаты, тоже такие огромные, что заблудиться можно. Что касается мебели, она состояла из широкой ореховой кровати в одной из верхних комнат и стола с посудой на кухне. Перед домом был запущенный сад, где росли великолепные абрикосовые деревья и гигантские розовые кусты в полном цвету, а за садом, до самого дубового леса, простиралось картофельное поле, огороженное живой изгородью.
— Я отдам и картофель, — сказал папаша Пуарет.
Клод и Кристина переглянулись — оба испытывали острое желание уединения и покоя, свойственное всем влюбленным; как хорошо было бы спрятать свою любовь здесь, далеко от всех, в этой богом забытой дыре! Оба улыбнулись, разве это было возможно? Времени до парижского поезда оставалось в обрез. Старый крестьянин, который приходился отцом г-же Фошер, проводил их до берега; когда они уже вошли на паром, он крикнул, как бы пересиливая себя:
— Я согласен уступить за двести пятьдесят франков… пришлите мне кого-нибудь.
В Париже Клод проводил Кристину до самого дома г-жи Вансад. Обоим им было очень грустно, в молчаливом отчаянии они обменялись длительным рукопожатием, не решаясь поцеловаться.
Начались дни мучений. За две недели она смогла прийти только три раза; она прибегала, запыхавшись, всего на несколько минут; именно теперь старая дама начала проявлять требовательность. Клод расспрашивал Кристину, обеспокоенный ее бледностью, возбуждением, лихорадочным блеском ее глаз. Никогда еще она не страдала так в этом благочестивом доме, в этом склепе, лишенном света и воздуха, она погибала там от скуки. Отсутствие движения вызывало прилив крови к голове, начали повторяться обмороки. Она призналась ему, что однажды вечером, уже в спальне, потеряла сознание, как бы удушенная чьей-то свинцовой рукой. Но она не сердилась на свою хозяйку, а, наоборот, испытывала к ней нежные чувства; бедняжка, она так стара, так немощна и так добра: ведь она называет ее дочкой! Всякий раз, покидая ее, убегая к своему любовнику, Кристина терзалась — ведь она совершает преступление.
Прошло еще две недели. Ложь, которой Кристина покупала каждый час свободы, становилась для нее все непереносимее. Возвращаясь в дом своей хозяйки, она содрогалась от стыда, любовь казалась ей грехом. Она отдалась добровольно, она могла бы рассказать об этом всему свету, и ее честность возмущалась, что она таится, как преступница, низко лжет, точно служанка, боящаяся расчета.
Однажды вечером, уходя из мастерской, Кристина как потерянная бросилась к Клоду и, всхлипывая от огорчения и страсти, прошептала:
— Ах, я не могу, не могу… Оставь меня у себя, не отпускай туда!
Он прижал ее к себе, чуть не задушив в объятиях.
— Так это правда? Ты любишь меня! О любовь моя… Но ведь я нищий, и ты все потеряешь, разве я могу допустить, чтобы ты всего лишилась из-за меня?
Она рыдала все сильнее, невнятно шепча сквозь слезы:
— Ты говоришь об ее деньгах? О наследстве, которое она мне оставит… Как ты можешь думать, что я на что-то рассчитываю! Никогда у меня и в мыслях не было, клянусь тебе! Пусть все деньги останутся при ней, мне нужна только свобода!.. Я не дорожу ничем и никем, у меня нет родственников, разве я не имею права делать, что хочу? Я не прошу тебя жениться на мне, я хочу только жить вместе с тобой… — Потом ее охватил последний приступ раскаяния: — Да, ты прав, недостойно бросать ее, бедную женщину! О, до чего я сама себя презираю, как хотела бы я быть сильной… Но я тебя чересчур люблю, чересчур страдаю! Я умру от этого!
— Так останься! Останься! — кричал он. — Пусть другие умирают. Будем жить друг для друга!
Он посадил ее к себе на колени, оба плакали и смеялись одновременно, перемежая поцелуями клятвы, что они никогда, никогда больше не расстанутся.
На них нашло безумие. Кристина грубо покинула г-жу Вансад, на следующий же день забрав от нее свои пожитки. Тотчас же они с Клодом вспомнили старый пустынный дом в Беннекуре, гигантские розовые кусты, огромные комнаты — уехать туда, уехать, не теряя ни минуты, жить на краю света, наслаждаясь прелестью своей юной любви! Она хлопала в ладоши вне себя от счастья. У Клода все еще кровоточила рана, нанесенная провалом в Салоне, и он чувствовал необходимость отдыха, мечтал о соприкосновении с природой; ведь там-то он будет окружен подлинным пленэром, он будет работать, стоя по пояс в траве, он привезет оттуда шедевры. Они управились за два дня, освободились от мастерской, отправили скудный скарб по железной дороге. Им повезло: папаша Мальгра заплатил им целое состояние — пятьсот франков — за двадцать полотен, выуженных им в суматохе их переселения. Они будут жить по-царски, ведь Клод располагает рентой в тысячу франков, а у Кристины есть кое-какие сбережения, белье, платья. И они двинулись в путь. Настоящее бегство! Клод как будто забыл о друзьях, даже не предупредил их письмом, покидая с радостью и облегчением ненавистный, проклятый Париж.