И однако он вынужден признать, что хотя обе нации, как он надеется и верит, «созревают» для подлинного союза, все же «они еще не созрели для него». Но если Англия и Франция еще не созрели для подлинного национального союза, естественно возникает вопрос, что же представляет собой нынешний англо-французский союз?
«Мы допускаем», — признается бывший член правительства Пальмерстона и оракул английских капиталистов, — «что наш недавно заключенный союз по необходимости был в значительной степени союзом скорее с правительством, чем с нацией, скорее с императором, чем с Империей, скорее с Луи Бонапартом, чем с Францией; к тому же значение, которое мы придавали этому союзу, и цена, которую мы за него заплатили, несколько заслонили от нас этот существенный и важный факт».
Бонапарт-де, конечно, избранник французской нации, и прочая ерунда в том же духе, но, к сожалению,
«он представляет лишь численное, а не мыслящее большинство французского народа. К несчастью, получается так, что те классы общества, которые стоят в стороне от Бонапарта, включают в себя именно те партии, взгляды которых почти по всем главнейшим вопросам цивилизации аналогичны нашим собственным»,
Установив, таким образом, в весьма осторожной и вежливой форме и в многословных выражениях, которыми мы не будем утруждать читателя, аксиому, что нынешний так называемый англо-французский союз является скорее правительственным, чем национальным, «Economist» не останавливается перед признанием, что союз этот даже скорее личный, нежели просто правительственный.
«Луи-Наполеон», — пишет он, — «дал понять более ясно, чем это подобает главе великой нации, что именно он является нашим особым другом во Франции, что не столько его народ, сколько он сам желает союза с Англией и поддерживает его; и, быть может, мы согласились с этой точкой зрения с большей готовностью и более безоговорочно, чем этого требовали подлинная осторожность и искренность».
В общем и целом, англо-французский союз — это поддельный, фальсифицированный товар, это союз с Луи Бонапартом, но не союз с Францией. Поэтому естественно возникает вопрос, стоит ли этот поддельный товар той цены, которую за него заплатили? Здесь «Economist» бьет себя в грудь и от имени правящих классов Англии восклицает: «Pater, peccavi!» [ «Грешен, отец мой!» Ред.]. Прежде всего, Англия — конституционное государство, а Бонапарт — самодержец.
«Просто из уважения к самим себе нам следовало бы позаботиться о том, чтобы наша искренняя и лояльная учтивость в отношении de facto [существующего. Ред.] правителя Франции перерастала в сердечный восторг и горячее восхищение лишь постольку и лишь по мере того, как его политика становилась бы такой, какую мы могли бы честно и по праву одобрить».
Вместо того чтобы применять, таким образом, некую скользящую шкалу к своему бонапартизму, английский народ, народ конституционный,
«осыпал императора, уничтожившего конституционные свободы своих подданных, такими знаками внимания, которых никогда прежде не получал ни один конституционный монарх, даровавший эти свободы и уважавший их. Если же Бонапарт бывал гневен и раздражен, мы унижались до того, что успокаивали его в отвратительно льстивых выражениях, которые странно было слышать из уст англичан. Своими поступками и речами мы оттолкнули от себя все те группы французского народа, в глазах которых Луи-Наполеон является либо узурпатором, либо деспотом, опирающимся на военную силу. Это вызвало особенное раздражение и отвращение со стороны парламентской партии Франции как среди республиканцев, так и орлеанистов».
«Economist» обнаруживает, наконец, что такое пресмыкательство перед удачливым узурпатором было весьма неосмотрительным.
«Нельзя считать», — говорит он, — «что существующий во Франции, режим может оказаться тем постоянным режимом, при котором согласится жить эта деятельная и беспокойная нация… Поэтому разумно ли заключать с преходящей фазой правления во Франции такой союз, который способен лишь возбудить вражду к нам на стадии ее будущего и более прочного развития?»