— Мо-о-о-о-опс! — вспыхнуло где-то далеко и влево, но было уже трудно разобрать: Юркин это голос иль нет…
Голос потонул в громовых раскатах грозы и в шуме обильного дождя…
…………………………………………………………………………………………………………………………………
…………………………………………………………………………………………………………………………………
Когда Юрка начал выздоравливать, за окнами уже шевелились — под суровым дыханьем декабрьских ветров — белые сугробы зимы и в комнате было светло по-особенному — по-зимнему, декабрьскому.
С того времени, как Юрка и Колька были найдены Кадетом — оба плачущие и продрогшие — у стены кирпичного завода, утекло много воды. Мопс определенно к лучшему изменил свой вид, а пионерский галстук придавал его фигуре некоторую, так сказать, значительность.
— Пионером уже? — спросил Юрка слабым голосом, кладя поверх одеяла свои тонкие, прозрачно-белые руки.
Мопс утвердительно кивнул головой:
— Уже!.. Четыре дня, как утвердили!
— Верно! — подтвердил отец, ероша волосы.
Юрка улыбнулся и спросил отца:
— Похудел я?
— Ты-то?.. Гм, — отец неловко закрутил бегающими пальцами клок светлой бороды, замигал как-то странно глазами и, поглядев сбоку на длинное, вытянувшееся тело Юрки, попытался улыбнуться.
— Чудак ты, Юрка… Гм… Гм… Право чудак!.. Вон и Кадет подтвердит!.. Верно, Кадет?
Кадет слабо вильнул хвостом и виновато лизнул Юркину руку — мы, дескать, ни при чем.
— Пошел, пошел, — замахала бабушка руками и вдруг неизвестно почему начала сморкаться усиленно и всхлипывать: — Господи боже… Матерь пречестная богородица…
— Чего вы, бабушка?
— Да ведь из-за меня… Из-за меня все это… Я виновата… Я, старая карга, чуть было не уморила тебя… Прости ты меня, Юрочка!..
— Не сержусь я на вас, — вздохнул Юрка, — а вот ни на столечко не сержусь! — и, посмотрев в потолок, добавил: — Мне даже жалко вас… Вы вот целый год вместо своего бога — Кузьме Крючкову молились… Вы его уберите, бабушка… Уж так и быть — молитесь по-своему… Мне безразлично…
Бабушка вздохнула и заплакала:
— Господи, опять бредит…
На этот раз бабушка ошиблась, а Юрка, не имея силы разубеждать ее, повернулся лицом к стене и заснул крепким сном выздоравливающего.
Радиоинженер
Взрослых людей Гришка не особенно крепко любит, считая их фигурантами и кривляками, способными лишь на то, чтобы воображать о себе.
Все они смотрят на Гришку свысока, с оскорбительным высокомерием и разговаривают с ним чрезвычайно редко, а если уж и начнут говорить, то похоже, будто они одолжение делают своими невыносимо глупыми беседами, а некоторые еще противно сюсюкать начинают при этом:
— Ты холосый мальсик? Да? Лузье хоцис?
Фу, как они надоели Гришке.
«И для чего только живут на земле эти взрослые? — размышлял Гришка, вставляя в нос для устойчивости указательный палец. — Курят, хохочут, за обедом много едят и много выпивают пива, а иногда пьют и еще что-то, чего Гришка (по независящим от него обстоятельствам) никак еще не мог попробовать».
Но больше всех Гришка презирает дядю Сашу, которого называют почему-то женихом.
Что такое жених, Гришка еще не знает, но он твердо уверен в глупости этого слова.
Жених?
— Ха, как глупо!
Этот дядя Саша, несмотря на свой высокий рост и наличие огромной бороды, только то и делает, что целуется с Гришкиной старшей сестрой, точно у него нет другого занятия — более интересного и полезного для общества.
— Подумаешь, как это остроумно… Целоваться?!
И с кем? С его старшей сестрой — ужасной мещанкой и отсталой женщиной, пудрящей себе по пять раз в день нос и шею.
Правда, Гришка не очень редко забирался к ней в комнату для уничтожения пудры, но за такие вещи она щиплется до синяков и выкручивает до боли честные пионерские уши.
Пришлось махнуть на пудру рукой и ограничиваться лишь подсыпанием в нее толченого стекла и муки.
Одно время Гришка засел за солидный и научный труд, думая написать популярным языком небольшую брошюру на тему: «Как взрослый в кратчайший срок может сделаться сознательным пионером», но с первых же шагов писательской деятельности ему пришлось столкнуться с непреодолимым препятствием: он никак не мог написать «кратчайший», получалось что угодно, но только не нужное слово.
По вопросу о несерьезности и легкомыслии старшего поколения он чаще всего отводил душу с младшей сестренкой — Линей, с особой вполне серьезной и солидной, имеющей — по мнению матери — уже около шести лет от роду.