— Ну, сыпешь?
— Сыплю, — отвечал Мишка, и рожа Мишки расплывалась в сплошную улыбку.
— Смотри, чтоб дежурный не заприметил!
— Плевать! Он уже после одиннадцати заваливается спать до утра!
— То-то, что — до утра, а с этой крахмальной души возьми непременно полтину за дежурство.
Жили дружно, и разница лет не мешала дружбе.
— Ну, пойдем, что ли? — сказал Васька, складывая склеенные конверты в ящик.
Внизу — длинные столы, на столах шнурки, печати, сургуч, ящики короткие, ящики длинные и письма, письма, письма.
Из углов сургучная пыль в нос вползает вертящая, назойливая…
— Работаешь?
— Да, надо, ребятки, надо… Человек сотворен для работы, и в ней вся его радость, значит…
Васька толкнул Мишку в бок:
— Ну?.. Спрашивай!
— Спрашивай ты сам!
— О чем это, ребятки? — поинтересовался Сахаров.
Мишка крякнул и с важностью пробурчал:
— Да вот, насчет жизни хотели мы спросить у тебя!
— О какой такой жизни?
— Ну, о большевиках, значит… Интересно знать нам, что есть большевики?
— Большевики-то?.. Гм… Как вам сказать?
— Чьи они?
— Та наши ж!.. Доподлинные — кровь от крови… Наши ж — рабочие.
— Они в кепках?
— Да, разные есть, — недослышал Сахаров, — есть и крепкие, есть и хлипкие, а только — друга они рабочему люду!..
— Так… А чего хотят они?.. Добиваются к чему?
— Чего?.. Вот дурень, ну, а если он рабочий, так чего ему хотеть больше, как облегчения жизни. Рабочему — известное дело: дай жизнь человеческую… Вот ты, примерно… Ты и на Юзе и на Боде, что называется, по всем правилам дуешь, вроде как на манер заправского чиновника!. Так-с!.. Сыпешь, говорю, а тебе чин дают? Н-нет. А дадут его? Тоже — нет! Почему? Да оттого, что ты без образования… В том-то и штука, а большевики — они для всех хотят сделать этот чин доступным… Значит и выходит, что ты — дурак…
Почему это выходило именно так, — Мишка никак не мог додуматься, однако с этого дня он начал молить бога дать большевикам победу.
— Господи, Сусе, — крестился Мишка, — помоги ты этим людям одержать верх над врагами…
Наступила осень.
Из дымных харьковских окраин рабочих глянул суровый и строгий Октябрь, глянул задымленным глазом и расцвел в пороховом дыму невиданно красными лозунгами.
Сверкнул солнцетканными прожекторами и гаркнул мощно, взрывчато:
— Да здравствует власть рабочих, крестьянских и солдатских депутатов!
И звонкоголосьем ринулось:
— Да здрав-ству-ет!
В один из октябрьских тревожных дней проснулся Мишка от грозовых выбухов, сотрясающих рамы дома.
Сбросил Мишка с лежанки ноги, вскочил.
— Чего? — забормотал он спросонья.
А мать по комнате прохаживается в беспокойстве, пальто надела, повязалась платком по-старушечьи, — в глазах тревога свернулась.
— Ты, Мишенька, сегодня уж не ходи на телеграф-то!..
— Чего?
— А так, неладно у нас в городе!
— Что неладно-то?
— И сама не знаю что. А только ходить тебе на службу — не след!
— Ерунда, — произнес Мишка и «ерунда» почему-то басом сказал, а потом почувствовал себя большим и серьезным.
Быстро натянув на плечи подбитое ветром пальто и всунув ноги в стоптанные сапоги, Мишка выскочил на улицу и вприпрыжку побежал по гулким и промерзлым тротуарам.
В воздухе носилось что-то особенное, необычайное.
Улицы были пустынные, засоренные. Изредка с воем и хрипом летели приземистые авто, набитые вооруженными людьми, скакали горбатые грузовики с матросами и пулеметами, и следы их поднимались пылью, мусором, лохмотьями вчерашних дней.
Мишка голову до ушей втянул, руки глубоко в карманы засунул, нажал «педали» и закружил в проулках быстрым, скорострельным шагом.
Центр города стальные трели сыпал, по улицам и крышам лай металла катался, и где-то глухо и тяжело вздыхала гулкая медь.
— Большевики… большевики… большевики…
Стучало в висках у Мишки, и почему-то хотелось крикнуть, захохотать, бежать и плакать…
Привокзальную площадь запрудили автомобили.
На автомобилях — матросы, пулеметы, красные флаги, с автомобилей — речи — горячие, страстные.
— Да здравствует…
— Не толкайся рыжий!
Толпа, окружившая автомобили, ревела от криков и ругани, вплетая в речи ораторов шум, рев и рукоплескания.