— Он! Наш Иван Гермогенович! — сказал Карик, прикрывая ладонью рот.
— Смотри, смотри, — зашептала Валя. — Видишь — ручками шевелит… малюсенький какой. Неужели и мы такими были?
— Еще меньше даже, — ответил Карик. — Не разговаривай. Сиди и молчи.
Валя даже перестала дышать.
И вдруг в наступившей тишине они услышали тоненький-тоненький писк — слабее комариного.
— Говорит что-то! — прошептал Карик, наклоняя ухо к дощечке.
— Что говорит?
— Не понять!
Между тем профессор соскочил с дощечки на землю и пропал в траве.
— Ушел!
— А куда?
— Значит, надо. Сиди и жди.
Через несколько минут он появился снова. На этот раз не один.
— Смотри, смотри, — сказала Валя, — на него кто-то напал.
Ребята нагнулись над дощечкой, но как ни смотрели, не могли понять: то ли это сам Иван Гермогенович тащит за собой темную бабочку, то ли бабочка вцепилась в профессора и не пускает его на дощечку.
Бабочка билась, махала крыльями, валила профессора с ног.
— Поможем ему, — сказала Валя, — а то эта дрянь съест нашего Ивана Гермогеновича.
Профессор, барахтаясь у края фанеры, что-то пищал.
— Слышишь, Карик. Это он кричит: помогите, помогите!
Валя протянула руку к бабочке.
— Подожди! — остановил Карик сестру. — Он опять что-то говорит.
Но Валя уже схватила бабочку и с размаху отбросила ее прочь, потом подняла дощечку с профессором к самым глазам.
— Он, кажется, недоволен чем-то! — сказала Валя. — Наверное, бабочка здорово помяла его.
Профессор поднимал руки к небу, бегал по дощечке и пищал. Он хватался руками за голову, топал крошечными ножками.
— Не бойтесь, — сказала Валя, — она вас не тронет. Я убила ее.
Но и это не успокоило профессора. Он еще сильнее замахал руками и даже, кажется, несколько раз плюнул. По всему было видно, что Иван Гермогенович рассержен не на шутку.
— Ну, хорошо, хорошо, — успокаивала профессора Валя, — я сейчас найду ее и раздавлю. Я ей покажу, как обижать маленьких.
Услышав эти слова, Иван Гермогенович схватился за голову, пошатнулся и вдруг так резво начал подпрыгивать на дощечке, так пищать, что Карик сразу понял: великий ученый хочет сказать что-то очень важное.
— Сейчас раздавлю! — крикнула Валя.
— Да ты не кричи! — шепотом сказал Карик. — Ты оглушишь его. Он ведь маленький. Дай-ка мне его сюда.
Карик бережно стряхнул профессора с дощечки к себе на ладонь и поднес его к уху.
— Экофора, — услышал он слабый голос профессора. — Единственная экофора. Такой экземпляр! Такой экземпляр!
— Про экофору какую-то говорит! — шепнул Карик.
— Это, наверное, порошок так называется, — тихо ответила Валя. — А порошка-то и нет…
Карик посмотрел на ладонь и сказал медленно и раздельно:
— Иван Гермогенович, что делать? Ветер унес весь порошок. Мы не виноваты…
И опять поднес ладонь к уху.
— Это ничего, — пропищал чуть слышный голосок, — у меня в лаборатории есть еще грамм такого порошка. Несите меня домой. Только отыщите сначала экофору… Она тут… В траве…
— А что такое экофора? — спросил Карик.
— Экофора, — пропищал профессор, — бабочка из семейства молей. Водится только на юге. В наших местах такие бабочки чрезвычайно редки, а Валя отняла ее у меня. Пусть непременно найдет.
— Ну, Валька, — сказал Карик, — ищи экофору. Сама выбросила эту редкость, сама и найди.
Валя наклонилась, пошарила в траве и подняла за крылышко маленькую полумертвую бабочку.
— Эта? — спросил Карик, показывая бабочку Ивану Гермогеновичу.
— Эта! Эта! — обрадовался профессор. — Захватите ее домой, только, пожалуйста, осторожнее. Не сомните крылышек.
— А в какую сторону идти домой? — спросил Карик.
— Сперва идите прямо к пруду, никуда не сворачивая, а за прудом вы сами увидите дорогу в город.
Карик сорвал широкий лист подорожника, ловко свернул его фунтиком и бережно посадил на дно этого фунтика великого ученого — Ивана Гермогеновича Енотова.
— Ну, а теперь бежим домой, — сказал он Вале. — Только, смотри, не потеряй драгоценную экофору.
— Постой. Как же мы пойдем по городу голыми?
— Подумаешь! — презрительно фыркнул Карик.
— Нет, нет, — сказала Валя, — я не пойду. Это нехорошо.
— Что значит нехорошо? — удивился Карик.
— Да у меня все кости торчат наружу. Смотри, какая я худая, надо мной смеяться будут.