— Лампу, — засуетился Банкин. — Дать ему лампу!
— Нет, он хочет вазочку, — возразила кухарка.
— Зу-зу-у… — пропищал Петька.
— Вазочка, — безапелляционно сказала нянька. — Зу-зу — значит вазочка.
Петьке дали вазочку. Он засунул в неё пальцы и, скосив на меня глаза, бросил вазочку на пол.
— На вас смотрит! — восторженно взвизгнул Банкин. — Начинает к вам привыкать…
Перед обедом Банкин приказал вынести Петьку в столовую и, посадив к себе на колени, дал ему играть с рюмками.
Водку мы пили из стаканов, а когда Петьку заинтересовали стаканы — вино пришлось пить чуть ли не из молочников и сахарницы.
Подметая осколки, нянька просила Петьку:
— Ну, скажи лю! Скажи дяде — лю!
— Как вы думаете… На кого он похож? — неожиданно спросил Банкин.
Нос и губы Петьки напоминали таковые же принадлежности лица у кухарки, а волосы и форма головы смахивали на нянькины.
Но сообщить об этом Банкину я не находил в себе мужества.
— Глаза — ваши, — уверенно сказал я, — а губы — мамины.
— Что вы, голубчик! — всплеснул руками Банкин. — Губы мои!
— Совершенно верно. Верхняя ваша, а нижняя — матери.
— А лобик?
— Лобик? Ваш!
— Ну, что вы! Всмотритесь!
Чтобы сделать Банкину удовольствие, я долго и пристально всматривался.
— Вижу! Лобик — мамин!
— Что вы, дорогой! Лобик дедушки Павла Егорыча. — Совершенно верно. Теменная часть — дедушкина, надбровные дуги — ваши, а височные кости — мамины.
После этой френологической беседы Петьку трижды заставляли говорить: данке.
Я чувствовал себя плохо, но утешал себя тем, что и Петьке не сладко.
Сейчас Банкин, радостный, сияющий изнутри и снаружи, сидит против меня.
— Знаете… Петька-то!.. Ха-ха!
— Что такое?
— Я отнимаю сегодня у него свои золотые часы, а он вдруг — ха-ха — говорит: «Папа дурак»!!
— Вы знаете, что это значит? — серьёзно спросил я.
— Нет. А что?
— Это значит, что в ребёнке начинает просыпаться сознательное отношение к окружающему.
Он схватил мою руку.
— Правда? Спасибо. Вы меня очень обрадовали.
Новая история (из «Всеобщей истории, обработанной Сатириконом»)
Введение
История средних веков постепенно и незаметно переходила в Новую историю. Различие между этими двумя периодами заключается в том, что человечество, покончив со средними веками, сразу как-то поумнело и, устыдившись своей средневековой дикости, поспешило сделать ряд шагов, которым нельзя отказать в сообразительности и здравом смысле.
В средние века поступательное развитие культуры измерялось лишь количеством сожженных на площадях колдунов да опытами над превращением живых людей в кошек, волков и собак (опытами, принесшими ученым того времени полное разочарование). Новая история пошла по другому, более просвещенному пути. Правда, колдунов на кострах все еще продолжали сжигать, но делали это уже безо всякого одушевления и подъема, с единственной целью заполнить хоть каким-нибудь развлечением зияющую пустоту пробуждающегося ума и души.
Таким образом, великие люди, положившие своим гением начало Новой истории, имели уже благодарную почву в жаждущих чего-то нового душах простых людей… Изобретатели и открыватели могли уже начать свое дело без жгучего риска быть сожженными на приветливых огнях костров во славу Божию (ad marojem Dei Hloriam).
Человечество сделалось сразу таким культурным, что ни Гутенберг, ни Колумб не были зажарены на костре: первый скончался просто от голодухи и бедности, второй — от тяжести тюремных оков, в которые заключил его удивленный его открытиями король Фердинанд. В религиозных верованиях тоже пошла коренная ломка: как раз из мешка посыпались разные реформаторы, протестанты, Эразмы Роттердамские и Мартины Лютеры.
Монахи были в большой моде, а один из них — Бертольд Шварц — ухитрился даже выдумать порох, что не удавалось до него даже самым интеллигентным людям того времени. Таким образом, при веселом грохоте пушек, скрипении печатных станков и воплях новооткрытых краснокожих человечество вступило в период Новой истории!
Эпоха изобретений, открытий и завоеваний
Раньше, до изобретения книгопечатания, люди писали черт знает на чем: на коже животных, листьях, кирпичах — одним словом, на первом, что подвертывалось под руку.