— Слушай, Эндрю, ты переменился, — говорила ему Нойс. — Если бы ты только знал, как ты переменился!
Он посмотрел на нее и улыбнулся.
— В чем, Нойс?
— Да ведь ты улыбаешься. Подумать только — ты улыбаешься! Неужели ты ни разу не видел в зеркале своей улыбки?
— Я боюсь смотреть в зеркало. Я постоянно повторяю себе: не может быть, чтобы я был так счастлив. Я заболел. У меня бред. Я сошел с ума и грежу наяву, даже не зная об этом.
Нойс ущипнула его.
— Чувствуешь что-нибудь?
Он притянул ее голову к себе и словно утонул в ее шелковистых черных волосах.
Когда он наконец отпустил ее, она произнесла, задыхаясь:
— Вот и еще одна перемена. Ты и этому научился.
— У меня превосходная учительница… — начал было Харлен и осекся, испугавшись, что ей будет неприятен намек на тех многих, кто сделал из нее такую хорошую учительницу.
Но ее смех не был омрачен подобной мыслью. Они ужинали вместе, и она казалась шелковисто-гладкой и по-домашнему уютной в привезенных им нарядах.
Проследив за его взглядом, она легким движением оправила юбку и сказала:
— Лучше бы ты не делал этого, Эндрю, честное слово.
— Это совсем не опасно, — беззаботно ответил он.
— Это очень опасно. Не глупи. Я вполне могу обойтись тем, что найдется здесь… пока ты все не устроишь.
— Почему бы тебе не носить собственные платья и украшения?
— Потому что не стоит из-за них выходить во Время и посещать мой дом, рискуя быть пойманным. А вдруг они совершат Изменение, пока ты там?
— Меня не поймают, — нерешительно начал Харлен и уверенно добавил: — Кроме того, мой наручный генератор окружает меня Полем биовремени, так что Изменение не может коснуться меня, понимаешь?
— Нет, не понимаю, — вздохнула Нойс. — Боюсь, что никогда не смогу усвоить эти премудрости.
— Да это же проще простого.
Харлен с увлечением принялся объяснять. Нойс внимательно слушала, но по выражению ее глаз никак нельзя было понять, действительно ли ее интересуют эти объяснения или же только забавляют.
Эти разговоры стали важнейшей частью жизни Харлена. Впервые он мог с кем-то побеседовать, обсудить свои дела, мысли, поступки. Она как бы стала частью его самого, его вторым «я», с непредсказуемым ходом мысли и неожиданными ответами. «Как странно, — думал Харлен, — сколько раз мне приходилось наблюдать такое социальное явление, как супружество, а самое важное всегда ускользало от меня. Ну разве мог я когда-либо вообразить, что к идиллии куда ближе не бурные вспышки страсти, а такие вот спокойные минуты вдвоем с любимой?»
Свернувшись клубочком в его объятиях, Нойс спросила:
— Как продвигается твоя математика?
— Хочешь взглянуть на нее?
— Не убеждай меня, что ты всегда носишь ее с собой.
— А почему бы нет? Поездки в капсулах отнимают много времени. Зачем терять его впустую?
Осторожно высвободив руку, Харлен достал из кармана маленький фильмоскоп, вставил в него пленку и с влюбленной улыбкой смотрел, как она подносит приборчик к своим глазам. Покачав головой, Нойс вернула фильмоскоп.
— В жизни не видела столько закорючек Как бы мне хотелось уметь читать на вашем Едином межвременном!
— Большинство этих «закорючек», как ты их называешь, — ответил Харлен, — вовсе не буквы Межвременного, а просто математические символы.
— Неужели ты их все понимаешь?
В ее глазах горело такое искреннее восхищение, что Харлену не хотелось разрушать ее иллюзии, но он был вынужден сознаться:
— К сожалению, не так хорошо, как хотелось бы. Но все же достаточно, чтобы понять главное.
Он подкинул фильмоскоп вверх, поймал его быстрым движением руки и положил на маленький столик Нойс следила за ним жадным взглядом, и внезапно Харлена осенило:
— Всемогущее Время! Ведь ты же не умеешь читать на Межвременном.
— Конечно, нет.
— Тогда здешняя библиотека для тебя все равно что не существует. Как я об этом не подумал? Тебе нужны пленки из 482-го.
— Нет-нет, — торопливо ответила Нойс. — Мне ничего не надо.
— Ты их получишь.
— Честное слово, я не хочу. Глупо рисковать ради…
— Ты их получишь! — решительно повторил Харлен.
В последний раз он стоял перед завесой Поля, отделяющего Вечность от дома Нойс в 482-м. Он твердо решил, что этот раз будет последним. Изменение должно было вот-вот наступить. Он скрыл это от Нойс, боясь причинить ей боль.
И все же он сравнительно легко решился на еще одну вылазку во Время. С одной стороны, это была чистая бравада, желание покрасоваться перед Нойс, принести ей книгофильмы, вырванные, так сказать, из львиной пасти, с другой — непреодолимое стремление еще раз «подпалить бороду испанскому королю», если только эта Первобытная поговорка была применима к гладко выбритому Финжу.