– Да-с. Наняли. Готовить и вообще, доить или что.
– Разве здесь есть корова? – удивилась Клавденька.
– А я почем знаю, – гордо отвечала баба. – Я только вчера пришла.
Клавденька вошла в дом. Комнаты маленькие, сырые, ветки черемухи лезли в окна, застилали свет. И сразу ее зазнобило как от простуды.
Обошла все помещение. Летом, в жару, наверное, будет хорошо, а пока и судить трудно. Мебели почти что никакой. На все три комнаты одна кровать, один диванчик, стол да три стула.
– А лампы здесь нет? – спросила Клавденька.
– Нету, – отвечала баба из кухни.
– Так как же я буду?
– А ночи теперь белые, так на что тебе свет? А хочешь, так давай денег, схожу в город за свечкой.
– Хорошо. А нельзя ли самовар поставить?
– А давай денег, так я в городе углей куплю.
Клавденька дала бабе денег, велела купить кое-что из провизии. Баба ушла, да и пропала.
Холодно, сыро, темно, скучно. Клавденька завернулась в плед и задремала. Наконец хлопнула дверь.
– Ну что, принесли свечку?
Никто ей не ответил. Баба вошла и молча остановилась.
Клавденька обернулась.
В дверях стояла баба, да не та. Чужая. Она была огромного роста, широкоплечая, ширококостная, любому мужику впору. На голове темный платок.
– Вам чего? – спросила Клавденька.
– А я к вам в горничные, в девушки. Ваш барин меня подрядил, – отвечала баба густым голосом.
– Ах, значит, муж вас нанял? А вы умеете? Вы уже служили?
– Ну, конечно, – добродушно отвечала гигант-баба. – Дело немудреное.
– Надо бы вот вещи разобрать, – сказала Клавденька, – да тут темно, ничего не видно. Я послала за свечкой в город. Вас как зовут?
– Клаша.
– Так вот, Клаша, разверните пока этот сверток и постелите мне постель.
Клаша живо все размотала, разобрала, устроила, потом вышла из дому. Клавденька видела, как она встала у берега лицом к речке и махала руками, точно звала кого-то.
Наконец вернулась носатая, принесла что нужно, зажгла свечку, напоила свою барыню чаем.
Неуютная была эта баба. Вся как-то дергалась, глаза какие-то пламенные, платок ерзал у нее на голове, и, когда сползал, видны были волосы ершом, как бывает у бритых после тифа.
«– Удивительно, каких он слуг нанял! – думала Клавденька про мужа. – Какие-то нелепые».
Ночь провела она скверно. Никак не могла согреться, и комар пел над ухом.
– Комаров, наверное, будет пропасть.
Утром поднялась с головной болью. Увидела на столе, рядом с вынутыми из несессера вещами, какой-то паспорт. Взяла, развернула:
«Клавдия Петрова. Вдова…»
В глазах потемнело.
– Что такое? Почему мое имя? и почему я вдова? Я, кажется, совсем больна!
Снова читает. Нет, не ошиблась, так и есть:
«Клавдия Петрова. Вдова».
Смотрит дальше.
«Тридцать лет. Крестьянка Вологодской губернии…»
– Ах, это значит Клаша. Ее паспорт. Но как глупо, что у нас одинаковые имена и фамилии.
Что-то было в этом противное и жуткое. Точно своего двойника увидела.
Пошла в кухню. Там была одна носатая.
– Дайте мне чаю, – сказала Клавденька.
Носатая так вздрогнула, что даже нож уронила, точно застали ее Бог знает за каким преступлением, а всего-то-навсего чистила она картошку.
– Скажите, – спросила Клавденька, – это Клаши фамилия Петрова?
– Петрова, Петрова, – нехотя пробормотала баба.
– Так. А вас как зовут?
Баба отвернулась и буркнула:
– Марья. Не все ли равно.
У этой Марьи странные были манеры. Она никогда не смотрела в лицо, а когда отвечала, отворачивалась.
– А где же Клаша?
– Купается. Где ж ему быть? Там ему и место. В речке.
– Кому? – удивилась Клавденька.
– А ему, Клаше.
Марья, очевидно, совсем была идиотка.
Клавденька вернулась в свою комнату. За окном был густой туман, белый, как пар. Комнатка была сырая, в углах обои отстали.
Марья принесла чай, молоко, баранки. Поставила на стол, заглянула за дверь, за окно, подошла к Клавденьке и сказала шепотом:
– Ты только на меня не говори. Клаша-то – Иван!
Клавденька выпучила глаза.
– Ты только молчи. Она здесь два лета в кучерах служила.
– Ничего не понимаю! – растерялась Клавденька. – Почему же она вдруг горничная?
– А вы лошадей не держите, вот она и так. Ей лишь бы тут. Мельница-то не работает.
Она нагнулась к самому Клавденькиному лицу и, обдавая ее запахом соленого огурца, зашептала:
– Водяник она. Водяной. Из речки она. Иван-то, с этого затона, с за мельницы.
Она быстро выпрямилась и пошла было к двери, но с полпути повернулась и сказала уже громко:
– У тебя вон и иконы-то в целом доме ни одной. Так еще не такие к тебе придут.