Тот, которого заботили долги, слегка пошатываясь, рассказывал:
— Ну, и узнал я у старшины, ох, и узнал… Чтоб ему… «Землю не опишу, говорит, это не позволяется, раз она еще не выкуплена, а хозяйство за долги опишу и продам публично, стало быть, продам, в одной рубахе останешься… Зачем наделал долгов?»
Они вдруг оба встали лицом к лицу и посмотрели друг на друга.
— Якуб! — сказал один.
— Шимон! — ответил другой.
И у обоих одновременно сорвался с губ вопросительный возглас:
— А?
— Будь я богатый человек!
— Ну, как же!
— Так я и не наделал бы долгов!
— Ну, как же!
— Девять душ в хате…
— У меня тринадцать… да еще двое в зыбках…
— А земля до того тощая, что хоть плач…
— Амбар-то совсем развалился… Я и думаю, где бы мне дерева достать… Вот и поехал ночью в лес… Ну и что? Не для одного ведь господь бог лес насадил, для всех насадил…
— Землю придется в аренду сдать за долги… Конечно, тайком, а самому куда-нибудь в имение наняться, в батраки… Он, горькая доля досталась и мне и деткам моим…
— Ой, горькая доля досталась мне на старости лет…
Оба утерли глаза рукавами тулупов и, громко вздохнув, рядом зашагали дальше. В эту минуту они подходили к кресту, стоявшему на распутье. Напротив желтым огнем горели два окна корчмы, дальше чернели стены овинов и хлевов, а неподалеку, в поле, среди сухих скелетов деревьев одинокий хуторок кузнеца. При свете звезд можно было разглядеть запертую, безмолвную сегодня кузницу, белую от снега крышу хаты и бледнозолотистые отсветы огня, сочившиеся сквозь заиндевевшие окошки.
Проходя мимо креста, один из мужиков показал рукой на хутор.
— Шимон! — сказал он.
— Ну?
— Вон где денег-то много.
— У кого это?
— Да у кузнечихи.
— Ага! — подтвердил Шимон. — Видать, богатые люди, по-барски живут…
— Им ли не жить, коли черт помогает ведьме…
— Помогает ли, нет ли, а им-то хорошо, когда денег много, — заметил Шимон, задумался на минуту и, махнув рукой, пробормотал: — А что толку? Пес космат — ему ж тепло, а мужик богат — ему ж добро… Кузнецу и жене его хорошо, да мне от этого не легче…
— Не то что легче, а еще тяжелей на чужое добро смотреть, когда самому худо…
— Ну, как же!
Вдруг Якуб Шишка встал как вкопанный и, вытянув руку к хутору кузнеца, тихо, сдавленным голосом произнес:
— Видал, Шимон? Видал?
Шимон тоже остановился, но не мог ни слова вымолвить и только широко разинул рог. Видением, поразившим обоих, была падающая звезда. Она словно сорвалась с темного небосвода и, пролетев в воздухе золотой змейкой, исчезла над самой хатой кузнеца. Среди прозрачной ночи она сверкнула мгновенным, но ослепительным сияньем. Якуб повторил вопрос:
— Видал ты?
— Как не видеть? Видал, — прошептал Шимон, — про них толковали, и на их же хату упала звезда…
Якуб замотал головой, и из его узкой старческой груди вырвался громкий, злобный смех.
— Ой, дурень ты, дурень! — проговорил он. — Так ты думаешь, что это звезда упала…
— А как же!
— Да это черт был, что ведьме деньги через трубу носит!
— Не может быть! — выкрикнул Шимон и, подняв руку ко лбу, перекрестился.
— А ты никогда про это не слыхал?
— Слыхать-то я слыхал, будто так бывает на свете, по видеть — не видел…
— Ну, так теперь поглядел… Во имя отца, и сына, и святого духа…
— Аминь, — в. один голос вымолвили оба, а Шимон снова издал протяжный удивленный возглас. После этого он зашагал тверже и ровнее, как будто хмель от выпитой в местечке водки улетучился из его головы. Он глубоко задумался о чем-то, потом окликнул старика:
— Якуб!
— А?
— Знаешь что? Уж я бы не побрезговал и бесовскими деньгами, только бы вылезти из беды. Чтоб хозяйство не описали да не продали…
— Тебе видней… Как знаешь… — равнодушно ответил Якуб.
— Может, кузнечиха одолжит… — колеблясь, проговорил Шимон.
— Тебе видней… Как знаешь… Только худо будет…
— Почему худо?..
— Да так! Грешно продавать христианскую душу.