— Сойдет.
Он кинул мелочь, ожидая какого-то эффекта. Но ничего не случилось, билет не выскочил.
— Ты вот эту штуку нажми и билет оторви.
Почему я сказал ему «ты»? Не знаю. Наверно, оттого, что этот человек с самого начала был мне симпатичен.
— Красота! — сказал приезжий, оторвав билет, подсел ко мне и представился: — Василий.
— Издалека?
— Поселок Глухариный, — ответил он, полагая, наверное, что уж поселок-то Глухариный известен всем на свете. — Это я там прописан, а работаем то с Провидения, то с бухты святого Лаврентия, то с Анадыря. Бывал в наших местах?
Я кивнул.
Телефонные переговоры с Алексеем Лупиным, который работал на местном стадионе художником-оформителем, затягивались. Он то соглашался прийти немедленно, то перезванивал, откладывая визит, и наконец явился к вечеру, продержав меня в гостинице почти весь день. Был он жилист и худ. Едва переступив порог, вытащил из кармана огрызок карандаша, блокнот и стал рисовать в блокноте круг, пересеченный крестом, объясняя мне, что это и есть всеобщая схема современного искусства, которое развивается по законам кольцеобразных движений.
Я давно прервал бы Лупина, если бы не знал, что он по своей инициативе, за счет своего свободного времени целый год строил и построил памятник Лиле Костенецкой. Была она учительницей немецкого языка и во время оккупации города по заданию подпольщиков работала в комендатуре, обеспечивая документами подпольщиков и партизан. В конце концов ее арестовали, и, когда вели на второй допрос по льду реки, как раз напротив нынешнего стадиона, она бросилась в прорубь.
Лупин сидел передо мной, сравнивая искусство то с галактическими спиралями, то со спиралями ДНК, а я слушал его и почти любовался им. Этот странный, смешной человек взял и сделал доброе дело для людей. Наверно, он был неуживчив и тяжел в быту, говорить с ним было адски трудно, но горел в нем огонь и памяти народной, и боли за страдания, которых он никогда не видел, и высшего осознания своего долга перед теми, кто был раньше нас.
Несколько раз мне все же удалось прорваться сквозь поток его рассуждений и выяснить, что помогали ему строить этот памятник школьники, комсомольцы с химкомбината и рабочие из знаменитой строительной бригады Логинова. Кто? Да старик один… Назар Степанович Костюкевич.
— Проездом, Василий? — спросил я.
— Пролетом. Утром приехал, вечером в Чекурдах улечу. А там уж рукой подать — тысячи полторы километров как-нибудь дошлепаю на попутных бортах… У тебя в Чекурдахе нет знакомых в аэропорту?
— В Чекурдахе нет. В Певеке есть. Начальник северо-восточного сектора Арктики…
— Вадим Иванович? — спросил Василий.
— Он самый.
Василий с уважением посмотрел на, меня.
— Раз ты такой бывалый, — сказал он, — то ответь: правильно я на выставку еду, где достижения выставлены?
— На ВДНХ? Правильно. До конца, там и будет выставка.
— А ты не интересуешься достижения посмотреть?
— Нет, я на работу. Раньше сойду.
— Ясно. А как мне оттуда в «Детский мир» пробраться?
Я объяснил. Василий полез во внутренний карман пиджака, расстегнул там здоровенную булавку, сторожившую вход, и, вытащив туго набитый бумажник, извлек из него большую бумагу, аккуратно сложенную конвертиком.
— Лоция моих действий, — сказал он, смеясь. — Ленкой составлена и подписана. Список улова.
— Ты, Василий, рыбак?
— Механик. «Механик тобой недоволен» — знаешь? Вот это я. Коробка маленькая, на триста тонн всего, а океан большой.
Бумага, развернутая Василием, была списком детских вещей, ну если не на весь детский сад, то уж по крайней мере на две старшие группы.
— Сколько их у тебя? — спросил я.
— Шесть.
— Резвый ты.
— Резвости на одного хватило, — сказал Василий, глядя в окно и улыбаясь. — На Василь Васильевича. Остальные — приемные.
— Пятеро?
— Пятеро.
— Шутишь!
— …Зачем? Случай такой вышел два года назад. Сидел я на пересадке в Анадыре, в аэропорту, как раз Елену и Василь Васильевича вез в Глухариный. Василь Васильевичу три месяца стукнуло. А туман был — ни сесть, ни взлететь. А тут детский дом летел в Магадан не то на экскурсию, не то еще куда. Они тоже маялись. В общем, привязались ко мне ребята, орден им понравился, и так его и так…
— Какой орден?
— Трудового Знамени. Один говорит — Колька: «У моего папки вот такой же орден. Как папка меня найдет, буду орденом играть». Ну, сироты малые, чего с них взять? Ленка моя в слезы, одному нос подотрет, другому конфету сунет. Ну, в общем, часов шесть мы там сидели, рейсы все отменили, детдом обратно на автобусах к себе едет, а ребята ко мне пристали, силой не отодрать. Воспитатели ругаются. Шум, крик, слезы… В общем, мы с Ленкой этих ребят себе взяли — двух чукчей, Эмму и Кольку, потом — Петро, Станислав и Яна. Оформили чин чинарем и забрали. В Глухариный так и не полетели, а вернулись обратно, в Провидения.