Нет, не знал я Митрохина и даже фамилии его не слышал, Василий крепко обиделся на меня за это. Отвернулся, уставился в стекло.
Я приехал на участок. Логинов был при галстуке, в финском плаще, в шляпе. Неожиданно для него и, кажется, для самого себя я попросил комплект рабочей одежды.
У меня давнее правило: когда пишешь о людях, чей труд ты можешь попробовать, постарайся хоть смену, хоть час поработать вместе с ними. Это даст тебе собственный, хоть небольшой, дилетантский, но собственный опыт.
Выяснив, что я без фотоаппарата, Логинов расстройства своего не показал, но лазить по стройке во всем новом не решился.
— Бригада у меня замечательная, — сказал он, — дружный, спаянный коллектив. Но иногда приходится и прикрутить гайки. Дисциплина должна быть на высоте.
Было видно, что он хотел выразиться яснее, но не решался, а только добавил: «Короче, народ разный». И побежал домой переодеваться, перескакивая через лужи в новых, на высокой платформе туфлях.
Я быстро разыскал Костюкевича, представился ему. Был он и вправду пожилым человеком, но никак не стариком, как о нем говорил Алексей Лупин. Назар Степанович принимал панели, но больше смотрел за тем, чтоб меня не «зашибло». Разговору мешали: то приходил инженер по технике безопасности и придирчиво смотрел, близко ли я подхожу к краю, то быстро переодевшийся Логинов поднимался и сердито выговаривал Костюкевичу, то Костюкевич нервничал, и я нервничал вместе с ним, потому что панели производства ДСК и впрямь попадались никудышные. Несмотря на эти помехи, я все же смог расспросить Костюкевича о его помощи Лупину.
— Художник, — по-доброму усмехнулся Костюкевич. — Такое дело затеял, а что в бетоне кроется, не знал.
Когда наступил перебой с панелями, Назар Степанович без всякого предисловия сказал мне:
— Волнуется бригадир, что я с тобой нахожусь. А волнуется он, что я тебе расскажу одну историю. А не пришел бы ты сегодня в бригаду, я бы к тебе сам пришел.
Дождь немного приутих, и в клочьях тумана постепенно открывались и река, и леса, окружавшие город, и трубы химкомбината.
— Когда первую «высотку» заканчивали, — продолжал Костюкевич, — то большой шум по городу пошел. Да что там по городу — до самого Минска докатилось. Поговаривали, что за это дело Героя Соцтруда дадут. Кому? Известно кому: Ефиму Ивановичу Сойкину. Он дом-то построил. Лешка хоть и тоже бригадир, а у Ефима бегал как бы в подмастерьях. Тут, откуда ни возьмись, на Ефим Иваныча приходит анонимка — мол, пьяница.
Костюкевич бросил окурок на мокрое бетонное перекрытие.
— А он что, выпивал? — спросил я.
— Не туда глядишь, — усмехнулся Костюкевич. — Золотой он был весь. А в некоторых местах и брульянтовый. В партизанах с двенадцати лет, вот кто он был!
Костюкевич уже с открытой неприязнью посмотрел на меня.
— Ну и дальше? — спросил я.
— Дальше ничего не было. Логинова — к ордену, а Ефима к медали. Вроде бы и не поверили поклепу: медаль — тоже награда, а вроде получается, что и поверили. Серединка на половинку. Мы, конечно, к начальству, но опоздали. Ефим Иванович вперед нас успел там побывать и все, что накипело, высказать. Забрал в одночасье жену, дочку и на поезд. Обидно не то, что медаль — этих медалей у него, как у рыбы чешуи, с войны еще да за восстановление разрушенного тоже имел. Обидно, что радость испортили.
— Где же он сейчас?
— Где… — недовольно передразнил Костюкевич. — Где дома монтируют, там его и искать надо. А монтируют их по всей нашей необъятной Родине.
Внизу надсадно заревел мотор. Переваливаясь на брошенных в грязь бетонных плитах, на площадку въехал очередной панелевоз.
— Кать! — крикнул Костюкевич крановщице. — Не спи, вставай, кудрявая! Панель приехала.
— А что Логинов? — спросил я.
— А ничего… — как-то вдруг потускнев, сказал Костюкевич. — Его ли эта история обошла или он ее… Лешка, он человек деловой. Верить ему нельзя, а работать можно. Сойкин ему весь свой опыт передал.
Внизу подцепили панель, и она поехала к нам наверх, чтобы стать на вечное свое место.
— Может, вместе пройдемся на выставку? — спросил Василий.
— Нет, дорогой, — сказал я, — мне на работу надо.