— В-в-вечер сегодня х-хороший…
И, кажется, сильно покраснел. Во всяком случае, ушам стало жарко. Да. Такого позора я еще никогда не испытывал. Мало того, язык мой, как неоднократно и справедливо отмечалось — враг, действовал совершенно отдельно от меня, по своей и довольно пошлой программе.
Девушка прислонилась к косяку двери и иронически рассматривала меня, поигрывая ножиком.
— Ну и что из этого? — спросила она.
Я совершенно не представлял какой из этого может последовать вывод, тем не менее довольно бойко сказал:
— Из этого вот что…
Ну, ну, ворочайся там, во рту, раз ввязал меня в это дело!
— Я зашел, во-первых, познакомиться, а во-вторых, попросить вас, чтобы все осталось в тайне.
Девушка удивилась:
— От кого?
— Ото всех! — твердо сказал мой язык.
Началась какая-то оперетта.
— Но я вас совсем не знаю, — сказала девушка.
— Это не важно, — с достоинством сказал я, — главное, чтобы об этом никто не узнал.
— О чем?
— Ну вот обо всем. Я ж вам говорил.
— Вы мне ничего не говорили.
— Да??
— Да, ничего.
— Вот как… странно. Мне казалось, что я говорил. Ну вот о том, что мы находимся здесь, — это тайна.
— Ах вот что…
Она хотела подбочениться, да в руке ножик у нее. Увидела — улыбнулась.
— Это я картошку чищу.
— Для получения калорий? — сострил мой язык.
— Нет, поджарить хочу.
Я почему-то взял из ее рук ножик. Это был обыкновенный кухонный ножик, ничего особенного.
— Острый, — как идиот, сказал я.
— Батя точил.
Я вернул ей нож, с ужасом обнаружив, что рука моя потеряла всякую гибкость и двигается так, словно сделана из двух поленьев.
— Тут к вам утром мой один солдат приходил, вы уж извините, если что не так… больше не повторится.
— Да что вы, — засмеялась девушка, — он ничего такого не говорил. Только паклю спросил, я ему дала. Он только жутко покраснел и ушел. Я как раз тоже уходила. Молчаливый какой-то парнишка.
Я не знал, верить ли своим ушам.
— Да, — сказал я, — он у нас мрачноват. По строевой подготовке у него плохо. И после некоторого случая молчит. Замкнут в себе.
После какого случая Шурик «замкнут в себе», я просто не представлял.
— После какого случая?
— В танке он горел, — сказал я, — но чудом спасся.
Почему я стал врать — непонятно.
— У нас тоже пожар лесной был в прошлом году, — сказала девушка, — с самолетов водой гасили.
Я решил не продолжать свой мюнхгаузенский цикл.
— Значит, договорились. О нас никому ни слова.
— Да. Вы только скажите своим солдатам, чтобы они лес молодой не рубили. Пусть сухостой берут, а живое не трогают.
— Все будет в порядке.
Потом я решил сострить:
— Разрешите идти? — и вытянулся по стойке «смирно».
Несмотря на очевидную глупость моих действий, девушка вытянула руки по швам и сказала:
— Идите, сержант!
Я не могу сказать — «мы рассмеялись». Она улыбнулась, а я по-гусарски заржал и, кажется, подмигнул ей. Слетев с крыльца, я вспомнил свою заветную фразу — за девушкой уже закрывалась дверь.
— Приятно было познакомиться! — крикнул я.
Но дверь закрылась, и, приятно ли было ей со мной познакомиться, я так и не узнал. Несмотря на это, я прилетел к машине таким счастливым, что Шурик дымом поперхнулся.
— Полевая кухня проехала, товарищ сержант.
— Вы где дрова берете?
— В лесу, товарищ сержант.
— Я сам понимаю, что в лесу, а не в реке. Вы молодняк, случаем, не трогаете?
— Избави Бог! Приказ по армии знаем.
— Учтите, Ткаченко, чтобы не было ни одной порубки.
Шурик поглядел на меня с состраданием. Ну и накрутила тебя эта баба — говорил его взгляд.
— Вы не думайте, Ткаченко, разведка разведкой, а за это дело ох как взгреть могут!
— Я понимаю, — умудренно сказал Шурик.
Мы помолчали.
— Ты, кстати, в танке никогда не горел?
— Шутка? — спросил Шурик.
— Нет, я серьезно спрашиваю.
— Да я и в танке-то никогда не был, не то чтоб горел. За трактором работал. ДТ-75.
— Ну как тебе объяснить… если зайдет невзначай разговор и кто-нибудь у тебя спросит, горел ли ты в танке, ты скажи, что горел. Это просто моя личная просьба к тебе. Договорились?
Шурик обиделся.
— Вы, товарищ сержант, петуха в лапти не рядите! Кто ж это у меня может спросить?