— Ясно! — рявкнул сержант.
Я похолодел. Если сейчас солдаты начнут искать валежник, они наверняка обнаружат нашу машину. Это было ясно как день. Я тихонечко поднялся с места и спрятал под сиденье аппаратный журнал. Нас ждало мрачное будущее…
— А у вас действительно мало времени? — спросила девушка.
— Очень мало. На марше вторые сутки. Как звать-то тебя?
— Таня.
Молодец, майор! Хоть, как звать, выяснил. Таня… Хорошо, что не Света…
— Послушайте, — сказала она, — валежник собирать в самом деле долго. Тем более лес у нас чищеный.
— Но у нас нет другого выхода. Лес рубить мы не имеем права. И если бы имели, то все равно не рубили бы. Лес-то наш!
— Знаете, у меня есть дрова. Возьмите, не стесняйтесь. И в лес никого посылать не надо. Возьмите у меня дрова.
— Милая Таня! — сказал майор. — У вас доброе сердце. А как же вы останетесь?
— Обо мне не беспокойтесь. Честное слово! У меня есть много хороших друзей, да и я сама не белоручка. Берите!
— Хорошо. Мы возьмем, только с одним условием! Когда будем возвращаться назад, с учений, остановимся у вас и обеспечим вас на целую зиму. Договорились?
— Да.
Сержант, стоявший у кухни, тихо сказал солдатам:
— Да, братцы, хотел бы я быть березкой у такого лесника!
Солдаты разом вздохнули.
Через полчаса все было кончено. Солдаты махали с машин пилотками Тане, стоявшей посреди поляны. На траве недалеко от нас дымилась кучка золы, оставшаяся после кухни. Таня внимательно посмотрела в нашу сторону и пошла в дом.
— Видали, товарищ сержант? — затараторил Вайнер. Еще машины не скрылись на дороге, а Сеня и Шурик были уже у меня. — И кто бы мог подумать? Так все это она ловко сделала — комар носа не подточит! А то к нашей палатке уже подошли двое гавриков и один другому говорит — вот хорошая елочка, сухая. Возьмем? Это он про нашу елку, что вход в палатку закрывает! Шурик уже хотел открывать огонь.
— Брешешь! — сказал Шурик. — Я просто тебя спросил, когда, по чьей команде открывать стрельбу. Стреляй не стреляй, патроны-то все равно холостые! Нужно было так: как только те солдаты к елочке приблизились, тут мы бесшумно выскакиваем, кляп в рот и их к себе в палатку. Вяжем, данные выспрашиваем, а когда машины уехали — отпускаем.
— И они на первом же КПП докладывают про нашу станцию.
— А мы уже в это время в другое место уедем.
— Лучшего места нам для наблюдения не найти, — сказал я.
— Конечно, — сказал Шурик, — любовь с первого взгляда!
— Ты что этим хочешь сказать?
— Я говорю, любовь с первого взгляда к этому месту хорошему. Лучшего и вправду не найти.
— Шурик, — сказал я, — это ты в первый раз спасся чудом, когда в танке горел. А за другой раз я не ручаюсь!
— Ребята, — сказал Сеня, — надо девчонку отблагодарить.
— Таня ее звать, — сказал Шурик.
— Ну тебе-то видней, как ее звать, — сказал я.
Шурик надулся и больше не принимал участия в разговоре. Равнодушно стоял около двери, вертел ключи зажигания.
Но ночью пришлось взять именно его. Вайнер снова сидел в кустах. Сегодня особенно много у него было работы: фронт придвинулся к нам километров на десять. Военные машины с малым светом то и дело шли по шоссе. Изредка погромыхивала артиллерия.
Огород лесника оказался не очень большим — сотки три. Я приказал Ткаченко соблюдать строжайшую конспирацию. Мне казалось, что утром, когда Таня увидит вскопанный огород, ей будет более приятно, нежели она узнает об этом ночью. В связи с конспирацией разговоры велись тайно, шепотом. Впрочем, Шурик не очень был настроен на разговоры…
Во время работы я нет-нет да и поглядывал на темные окна дома. Один раз мне показалось, что за чернотой окна что-то белеет… Вроде лицо. Но через секунду видение исчезло. Окна были темны, дом молчалив. Вместо желанного лица я видел в полутьме перед собой потную, дымящуюся спину своего водителя. Ишь, старается!
Кончив копать огород, мы уселись покурить на крыльцо.
— Крыльцо-то старенькое, — сказал я, — починить не мешало бы.
— Не мешало бы, — скромно сказал Шурик.
В любом разговоре, который хоть отдаленно касался Тани, Шурик, очевидно, решил не принимать никакого участия.
— Здорово она нас выручила, — сказал я.
— Да.
Скрывает свои чувства, тяжело подумал я.
— Чего это ты в последнее время грустный ходишь? — снова спросил я.
— Жизнь надоела эта лежебокая. Вы хоть с Сеней работаете, а мне все одно — обед, завтрак, ужин, посуда, дрова… Скорей бы все это кончилось.