Он включил передатчик и в голос заорал на «Хабарова»:
— «Хабаров», я «Герань»! Да вы что, в самом-то деле, над людьми измываетесь? Люди год никого не видели, а вы, как баре, встретили льдинку и дальше не хотите идти! Что это за безобразие? Вот тебя самого посадить бы в эту Светлую на год, а то и на три, вот тогда она тебе сразу бы темной показалась! К человеку жена едет, а ты пробиться не можешь! Обязанность твоя прямая — пробиться, говорю тебе как офицер запаса! Прием!
«Хабаров» ответил не сразу — видно, после такого наскока не каждый мужчина, хоть и моряк, придет в себя.
— «Герань», я «Хабаров». Во-первых, мы сами как будто не заинтересованы в своевременной доставке в Светлую людей и груза! Во-вторых, мы действительно затерты льдами, семь-восемь баллов лед, а у меня не ледокол, а судно ледокольного типа. Я не отказывал Светлой до тех пор, пока была какая-нибудь надежда, но впереди по курсу пришло поле, по нашим подсчетам, километров пятнадцать по фронту, закрывшее весь пролив. Пройти его у нас нет никаких шансов. Ждать ветра нордового, чтобы отогнало его, мы не можем — у нас полный корабль грузов для Нагурской. Положение безвыходное, поэтому я и решил сообщить все это на Светлую. И в-третьих, я бы вас попросил точно выполнять функции ретранслятора, коль вы за это взялись, и не добавлять собственных эмоций к этой крайне сложной и… слезливой ситуации. Кстати, как ваша фамилия, «Герань»? Прием.
— Моя фамилия Воденко, можешь жаловаться на меня, но я не могу молчать и просто так смотреть, как ты самодурствуешь и жизнь людям портишь. Кстати, дай твои координаты мне для связи записать! На всякий случай, чтобы рассказать, где ты стоял, паршивец!
— Координаты мои семьдесят девять девяносто шесть сотых, фамилию вашу, дорогой мой, запомню, а связь кончаю, потому что не намерен больше…
Он так и не сказал, чего он больше не намерен, просто выключил передатчик, и было еще слышно, как там, на «Хабарове», щелкнул тумблер.
Воденко снял наушники и сказал: Вот сволочь! — потом снова включил передатчик. — Светлая, «Герань». Дела плохие, товарищ Гурьев. Ушел «Хабаров» из сети, отказался дальнейшие вести переговоры.
— Понятно, — печально сказал никому не знакомый Гурьев, — понятно и прискорбно. У нас тут такое… — Гурьев помялся, как будто не найдя слов. — Нервы. И последнее яблоко полгода назад съели. А я в первый раз начальником зимовки и в западном секторе первый раз. Очень жаль. Ну, спасибо вам, дорогой товарищ. Фамилии вашей не знаю, моя фамилия Гурьев. Если будете дрейфовать рядом, ну, в разумных пределах, — не поленимся, снарядим пару собачьих упряжек, прикатим. Прием.
— Фамилия моя Воденко, — сказал радист. — Арктика — пятачок, встретимся, товарищ Гурьев. Вот такие пироги, — доложил Воденко и выключил станцию.
И в кают-компании стало совершенно тихо. Санек вспомнил, что он крикнул: «Пас!» — на третьей руке, стал разбирать карты, покрутил носом, намереваясь зайти с «пик», как услышал, что Калач, доканчивая чистить свои пуговицы, устало сказал Бомбовозу:
— Юзик! Заводи бульдозер!
— Согласуем, согласуем, — встревожился Сахаров.
— Чего там согласовывать? — удивился Калач. — Мы на полчаса. Раз-два.
Сахаров по душевной слабости не стал возражать, только глаза опустил, однако на сердце стало черно — знал, что будет корить себя за безволие много раз. Все сразу все поняли. Бомбовоз с радостью бросил карты, стал канадку напяливать, а Санек жалостно спрашивал у него и Серафимовича:
— Ребята, может, запишем, может, запишем?
— Некогда, некогда, — торопился с улыбочкой Бомбовоз. — Ты вот лучше штурману скажи, что улетаем, а то он не слышал!
Николай Федорович не спеша поднял голову, аккуратно закрыл книгу, заложив на прочитанное место кожаную закладку, и обиженно сказал:
— Ну что вы ко мне пристали? Я все слышал!
Санек вслед за Юзиком вышел из палатки, запахнул, не застегивая, канадочку, добежал до вертолета. Посмотрел наверх — небо над льдиной шло высокое, но мутное. Эх, Санек, не лететь бы в этот раз тебе!
Истинный господь!
…Вообще-то «Хабаров» был довольно прилично зажат в этом проливе, куда судно принесло вместе с пленившим его полем. Калач раза три обошел с воздуха невеселую картину. На палубу «Хабарова» вывалил весь экипаж, какой-то чудак стрелял ракетами прямо в вертолет. Командир посадил машину в пятнадцати метрах от борта. Едва он выключил двигатель, как услышал, что с борта ему что-то кричат, машут руками.
— Чего? — спросил Калач.