— Так вы — вертолет с «Хабарова»? — спросил бородач.
— Объясняться потом, — сказал Калач. — Кто у вас старший? Надо принимать груз.
— Старший — я, — сказал бородач, — моя фамилия Гурьев.
— Ну так вот, товарищ Гурьев, — сказал, все еще не вставая со своего пилотского места, Калач, — загляни-ка, будь добр, в машину, мы вам кое-что привезли.
Зимовщики осторожно, будто еще не веря радостному предчувствию, заглянули в темное нутро вертолета и разом, как по команде, огласили авиационные внутренности пламенными воплями. Они увидели все: бараньи туши, яблоки, помидоры, арбузы, они были счастливы, как дети. Один из зимовщиков выхватил из сетки арбуз и стал его целовать, высоко поднимая на руках, как новорожденного.
«Во народ!» — с удивлением подумал Санек, грудью закрывая от варваров тонкую радиоаппаратуру. Николай Федорович, глядя на эту картину всеобщего разграбления, хмурился. Видал он все это, перевидал в Арктике — тоску по другой жизни, землю в консервных баночках, набор открыток «Москва моя», фильмы, где если по ходу действия режут арбуз, то эта часть крутится по пять раз на день.
Калач пролез мимо радиста, ничего Саньку не сказал, даже взял его за плечо, только покрикивал на зимовщиков:
— Без паники, ребята, у нас еще вагон времени в запасе — минут десять.
Какой-то парень в полушубке кубарем бросился вниз, к четырем домам, стоявшим в бухте Светлой почти у самой кромки берегового припая.
— Леонтьев, и мой захвати! — крикнул ему вдогонку Гурьев, который вылез из вертолета, как будто оставил он там свои начальственные глаза, а вставили ему два горящих от возбуждения угля.
Парень — этот самый Леонтьев — бежал так, что со стороны страшно было. Он прыгал через сугробы, через два-три камня. Увидев его прыжки, разом завыли и закричали ездовые собаки, благо были они все привязаны, иначе растерзали бы непременно.
— Куда это он понесся? — строго спросил Калач. — Мы не пьем.
Гурьев махнул рукой.
— Вам все равно не понять… это… не понять.
— Это ясно, интеллект у нас в экипаже незначительный, но, если увижу здесь у кого-нибудь в руках спирт, пеняйте, Гурьев, на себя.
— Какой там спирт? — горько усмехнулся Гурьев. — У нас его уже семь месяцев нет.
— А как же вы живете без спирта? — удивился Калач.
— Живем, — сказал Гурьев.
— Отлил бы вам пару литров ради такого дня, — сказал Калач, — но лететь нам дальше над чистой, по-видимому, водой. Не дай Бог обледенение — без спирта нам труба.
Из вертолета между тем выносили с громкими криками ящики с помидорами, с яблоками, сетки с арбузами. Гурьев очень хотел принять участие в этом светопреставлении, но Калач остановил его.
— Дело администратора — мыслить, — назидательно сказал он, — а особенно финансово подотчетного лица.
— Извините, ваше имя-отчество? — спросил Гурьев.
— Калач Михаил Петрович.
— Это справедливо, Михаил Петрович, но только не по зимовке. Понимаете, здесь такие высокоспецифические условия создаются…
— Я совершенно не к этому, — испуганно сказал Калач, чувствуя приближение «интеллигентного» разговора. — Вот вам бумага и номера лицевых счетов, в общем, переведите деньги «Хабарову».
— Минуточку, — спросил Гурьев, — вы разве не вернетесь на «Хабаров»?
— Нет, — сказал Калач, — я с другой фирмы. С дрейфующей льдины.
— А-а, — догадался Гурьев, — вас попросил сюда слетать «Хабаров»?
— Нет, мы здесь по собственной инициативе. Мы просто слышали ваш разговор с ледоколом и решили немного помочь. Хотя бы женщинами и арбузами. Не так уж плохо, не правда ли? Женщинами и арбузами! А?
Гурьев смотрел на Калача.
— Вы даже не сможете оценить то, что вы сделали. Вы сделали подвиг. Понимаете? Я вам говорю без дураков. Подвиг.
Калач поморщился.
В это время подбежал к вертолету Леонтьев с двумя фотоаппаратами в руках. Около горы арбузов сейчас же упал какой-то зимовщик.
— Что ставим?! — заорал Леонтьев, словно был перед вражескими танками и требовал боеприпасов. В его руках аппарат прыгал, как живая птица.