Санек нажал переговорник и вяло сказал:
— Нет.
Он повернулся и поймал на себе стальной взгляд Николая Федоровича. Стальной взгляд жестоких, насквозь проголубленных Арктикой, светлых глаз из-под черной кожи шлемофона. Санек отвернулся. Наступила пауза. Перед глазами тревожно перетаптывались огромные унты Бомбовоза.
— Спрашиваю всех, — сказал Калач. — Яновер! Вы взяли из бачков антиобледенителя спирт?
Командир назвал Леву на «вы». У Санька дрогнуло сердце.
— Нет, — сказал Лева.
— Янишевский!
— Нет, — сказал Бомбовоз. — Не брал я.
— Николай Федорович, извини, но это формальность.
— Ничего, ничего, — сказал штурман, — я все понимаю. Я не брал. Я только попрошу радиста дать нажатие. Нас, кажется, сильно сносит.
— Даю нажатие, — сказал Санек, «воткнул» Рыбачий и Диксон, оттуда пришли пеленги, которые Санек и сообщил Николаю Федоровичу.
Штурман разложил карту, перекрестил курсы пеленгов.
— Михал Петрович, — спросил он, — у меня тут стекло во льду. Не видно ли у тебя по курсовому так-эдак шестьдесят пять — семьдесят земли или купола?
— У нас видимость, Николай Федорович, всего ничего. Одна видимость видимости. Метров двести. Связь с Диксоном у нас хорошая? — спросил Калач.
— Свяжемся, не побоимся, — сказал Санек свою извечную шутку.
— Ну, мы закончим, чего начали, — продолжил Калач. — Яновер, кто, на ваше мнение, взял спирт?
— Радист, — сказал Лева.
— Янишевский, как вы считаете?
— Я никого за ноги не держал, товарищ командир, но могу сказать просто свое, как говорится, личное мнение. Ну, во-первых, вы не пьете, Николай Федорович не пьет. Остаются Яновер, я и Санек. Но мы с Левой спали, во-первых… во-вторых, музыку слушали и загружали машину. А Санька никто не видал, а видел один раз я, когда на палубу выходил, — он травил за борт сильно выпивший, а потом я его перед уходом с «Хабарова» разыскал в чужой каюте. Он как Мцыри, — неожиданно закончил Юзик.
— Как кто? — переспросил Калач.
— Как Мцыри. Индивидуалист, — объяснил Бомбовоз.
— Что ж, по-твоему, Мцыри выпивал у действующих машин антиобледенительную жидкость?
— Никак нет, товарищ командир, — ответил Бомбовоз, — при нем и вертолетов не было.
— Ну, так какое твое мнение? — стал раздражаться Калач. — Кто спирт взял?
— Этого точно сказать не могу.
— Николай Федорович?
— Радист. Чего тут обсуждать?
— Я тоже считаю, что это сделал радист. Радист! Тут я заготовил радиограмму — передайте на Диксон.
Бомбовоз сунул сверху бумажку. Санек прочитал ее под неотрывным взглядом штурмана и отвернулся к окну. Надо быстро что-то делать. Включил передатчик, стал вызывать Диксон. Повызывал-повызывал, потом доложил:
— Товарищ командир, Диксон не проходит.
С какой стати сам на себя будет он донос передавать? Смешно. В радиограмме говорилось: «За должностное преступление отстраняю от работ радиста вертолета Берковца А. Г. Прошу первым транспортом отправить его на Большую землю. Подробности в сопроводительном письме. Калач».
— Только что было нажатие, а сейчас связи нет? Интересное дело.
Санек промолчал. Хотел сказать, что не в его распоряжении потоки космических лучей, то и дело нарушающие арктическую радиосвязь, но промолчал.
— В общем, так, — сказал, не дождавшись ответа, Калач, — долетим до дому — поедешь на Большую землю. Не долетим — попадем снова в обледенение, — ссажу тебя для уменьшения веса машины. Мог бы бросить управление — спустился, кинул бы тебя. Но это я еще успею.
— Шутки шутите, — сказал Санек.
— Машина тяжелеет, теряем высоту! — доложил штурман.
— Второму пилоту включить обмыв винтов! — делово приказал Калач.
Эта команда была настолько неожиданна, что Яновер несколько раз глянул на командира, но тот сосредоточенно смотрел перед собой, словно и не отдавал этой бессмысленной команды: «Включить обмыв винтов». Тогда Лева, как этого и требовало наставление, ответил командиру:
— Система не работает из-за отсутствия антиобледенительной жидкости!
— Все слышали? — крикнул Калач. — Все слышали, что с нами учинил этот подлец?!
Машину вдруг затрясло, словно она с асфальта переехала на булыжную мостовую. Полетели со штурманского стола циркули и карандаши Николая Федоровича.
— Потеряли десять метров, высота пятьдесят два, — сказал штурман.