— Ё-моё! — сказал Сеня. — Это ты, Капитан? А я гуляю после стены.
— Вижу, — сказал Садыков.
— Ты осуждаешь, — стал задираться Сеня, — ты такой моральный! Ты такой! Капитан… в золотой фуражке!
— Шел бы ты, Сеня, — дружелюбно отвечал Садыков. Но Сеня Чертынский, по естественной лагерной кличке Черт, не такой был дурак, чтобы следовать чьим-либо советам. Он никуда не пошел, а старался держать прямо свою мокрую голову, задрав ее вверх, туда, где между звезд и быстро летящих спутников торчала черная башка садыковской головы.
— Вот ты скажи, — продолжал свою речь Сеня, взявшись мокрыми руками за нагрудный карман линялой садыковской ковбойки, — ты от белого угла куда ходил?
— По Снесареву, — ответил Володя, — от белого угла влево вверх, примерно метр тридцать, зацепка есть. Да там еще и крюк Андрюшкин старый торчит. И дальше по трещине на лесенках метров шестьдесят до полки. Там на полке мы ночевали, на наклонной плите со снегом. Ночевка хорошая, удобная, можно было даже сидеть.
— А я вправо ходил! — гордо и занозисто сказал Сеня. — Даже твой Цыплаков не пролез, а я пролез! Сам! Погляди — ручки-ножки маленькие, коротенькие, а вам всем вмазал!
И Сеня стал в темноте пьяно приплясывать и, естественно, упал.
— Ё-моё, — сказал он. — Упал!
Садыков засмеялся, поднял маленького Сеню. Ему всегда было удивительно, как в таком маленьком человеке содержится столько злости, ухарства, настырности и ловкости, несказанной ловкости, которая, соединенная с кошачьей цепкостью, действительно делала Сеню одним из сильнейших скалолазов страны.
— И куда же ты это пошел вправо? — спросил Садыков. — Мы пытались — не прошли.
— Вправо, — бессмысленно подтвердил Сеня. — Прошел. Как муха по стакану. Капитан! Хочешь, я тебе дело скажу? Тайну открою?
Сеня теперь обеими руками держался за ремень Садыкова, головой упираясь ему в грудь. В этой позиции борьбы нанайских мальчиков, в которой Володя для верности еще и поддерживал приятеля, и продолжалась беседа.
— Тайну? — спросил Садыков. — Где сундук зарыт?
— Только в сун-ду-ке… — Это слово Сеня произнес четко, но по складам, штурмуя буквы раздельно и последовательно. — …не золото, а водка.
— Это несомненно! — подтвердил Садыков. — Я другого и не предполагал.
Сеня засмеялся, оторвал одну руку от точки опоры и загадочно погрозил Володе пальцем.
— Только сун-дук меня не интересует.
«Интересует» — это было лагерное выражение, так говорил Збышек, польский альпинист, поглядывая на «слабые» вершины: «Это гора меня не интересует».
— Мне нужен Ключ.
Тут Садыков несколько напрягся и ничего не сказал, а Сеня, откинувшись от него, вроде бы пытался вглядеться в этой кромешной тьме (есть специальный альпинистский термин «при свете звезд») в лицо Володи, будто желая узнать, каков произведен эффект от раскрытой тайны. Но Садыков молчал, будто окаменел.
— Я серьезно, — совершенно трезво сказал Сеня.
— Когда? — деревянно спросил Садыков.
— В след. году. Я уже и заявку оформляю.
Тут нужно внести ясность в эти начинающиеся неясности разговора. На Памире есть одна вершина, открытая давно, и высота ее давно нанесена на покоробленный от постоянного промокания топографический крок. Вершина эта, замыкавшая, заключавшая ущелье, и была названа кем-то умным Ключ. Будто самой природой этот Ключ был создан как подарок и мечта альпинистов и скалолазов. Всякие там стены альпийских Пти-Дрю и Западной Цинне, кавказских Ушбы и Чатына и даже, как поговаривали, невероятная стена пика Уаскаран, о чудовищные вертикали которой разбиваются дикие ветры перуанских равнин, — все это меркло перед остро заточенным карандашом Ключа, перед его полуторакилометровыми отвесами, перед «желтым поясом», слоем мягких мергелей, за которые ни взяться, ни крюк забить, перед «зеркалом» — участком стены, многократно просмотренным сильнейшими восходителями страны и признанным совершенно непроходимым. Многие ребята хотели попробовать свои зубы на Ключе — кто молочные, кто зубы мудрости, да обламывались зубы еще до скал — никого на этот Ключ пока не пускали. Но Сеню-то пустят. Если Сене отказать — кого же пускать?