— Я понимаю, насколько это сложно, — сказал Воронков. — Вы будете рисковать жизнью…
— Я не картежник, — ответил Володя. — Я никогда не рискую. Тем более жизнью.
Саша Цыплаков сидел за столом президиума в конференц-зале. На сцене висели большие картонные планшеты с нарисованными на них домами и планами района. Молодой архитектор защищал диплом. В открытые окна влетал еще не сухой, но уже знойный воздух начинающегося лета.
— …Мы ставили своей задачей, — говорил молодой архитектор, — органически вписать микрорайон в весьма сложный рельеф нескольких холмов. Ручей, образовавший небольшую долину, стал естественным стержнем, вокруг которого…
В президиум вошла секретарша, пробралась между кресел и что-то прошептала на ухо Саше. Саша, в свою очередь, что-то сказал председателю, тот кивнул, и Саша, стараясь не шуметь, тихонько вышел из зала. В коридоре на стульчике стоял телефон, и возле него лежала трубка.
— Привет, — сказал Саша, — привет, Капитан. А что за пожар? Я на защите сижу… А снаряжение где?.. Да я ж тебе говорю, сижу на защите при галстуке… Ладно, я подъеду. Какой адрес?
Лида Афанасьева спешила: торопливо просматривала коробки с ампулами, некоторые из них откладывала в большую сумку. В окно медпункта было видно, как механики спешно сдирали чехлы с винтов вертолета Ми-2 с красным крестом на борту. Звонил телефон, но Лида трубки не снимала. В медпункт вошел пилот, «дав своему лицу такое выражение», которое следовало понимать в том смысле, что все задержки в мире происходят из-за баб. Вместе с тем более внимательный наблюдатель мог бы отметить, что был вошедший пилот не так уж молод «из себя», как это могло показаться с первого взгляда. Разве что молодыми были его глаза, как два светлых озера, лежавших среди морщинистых базальтов его лица. По той позиции, которую он занял, прислонясь медвежьим плечом к косяку двери, можно было предположить, что ждать он намеревался долго и терпеливо, а кроме того, можно было увидеть, что ему приятно смотреть на Лиду. Лида, сидя на корточках перед распахнутым шкафом с лекарствами, кого-то яростно шепотом ругала, пытаясь из этой горы ампул, баночек, коробочек, упаковочек извлекать нечто ей необходимое.
— Лид, — наконец не выдержал пилот.
— Да куда-то адреналин пропал! — в сердцах сказала она.
Пилот стоял над душой. Телефон все звонил.
— А без адреналина нельзя?
— Нельзя! — сказала Лида.
Телефон все звонил. Пилот взял трубку.
— Нет ее! — сказал он. — Она в санрейсе. Когда вернется? К вечеру.
— Слава Богу, вот он! — воскликнула Лида, найдя нужную коробку. — Кто звонил?
— Мужик, — сказал пилот, и в этом слове прозвучала некоторая печаль.
Они выбежали из медпункта. Второй пилот уже запускал двигатель.
Старший лейтенант Руслан Алимжанов сидел в патрульной машине и оформлял протокол нарушения. Нарушитель, блондинка средних лет, печально смотрела, как Руслан заполняет бланк.
— Вот смотрю я на вас, — сказала блондинка, — и думаю: ну неужели в наш век рыцари перевелись? Я все-таки женщина.
— Для меня вы — водитель, — сказал Руслан, не поднимая глаз от протокола. — Очень грубое нарушение, Нина Филимоновна.
— Я артистка. Неужели вы меня не узнаете?
— Я сам, Нина Филимоновна, народный артист у себя на перекрестке, — флегматично отвечал Руслан.
Глядя на Руслана, сидевшего в патрульной машине марки «ВАЗ-2101», можно было сильно усомниться в рекламе этой автомашины, гласившей: «Наша модель просторней изнутри, чем снаружи». Руслан своей могучей фигурой занимал, казалось, весь внутренний объем малолитражки. Когда он брался за руль, половина баранки скрывалась под его лапой. У Руслана был один знакомый кинорежиссер, из задержанных в пьяном виде за рулем, который часто говорил: «Когда я начну снимать „Манас“, я тебя приглашу на главную роль. Будешь играть этого богатыря. Из ГАИ придется уйти на время съемок — года на два… И не отказывайся! Слушать не хочу твои отказы!»
Руслан не отказывался, но с «Манасом» дела продвигались, кажется, неважно. А может быть, и с режиссером. Не знал этого Руслан, крайне далек был от сложного мира искусства…