415
располагающую к апоплексическому удару. Но чего не делает привычка!
Китайцы, как известно, отличные резчики на дереве, камне, кости. Ни у кого другого, даже у немца, недостанет терпения так мелко и чисто выработать вещь, или это будет стоить бог знает каких денег. Здесь, по-видимому, руки человеческие и время нипочем. Если б еще этот труд и терпение тратились на что-нибудь важное или нужное, а то они тратятся на такие пустяки, что не 10 знаешь, чему удивляться: работе ли китайца или бесполезности вещи? Например, они на коре грецкого или миндального ореха вырезывают целые группы фигур в разных положениях, процессии, храмы, домы, беседки, так что вы можете различать даже лица. Из толстокожего миндального ореха они вырежут вам джонку со всеми принадлежностями, с людьми, со всем; даже вы отличите рисунок рогожки; мало этого: сделают дверцы или окна, которые отворяются, и там сидит человеческая фигура. Каких бы, кажется, денег должно стоить это? а мы, за 20 пять, за шесть долларов, покупали целые связки таких орехов, как баранки.
Мне приходилось часто бывать в доме г-на Каннингама, у которого остановился адмирал, и потому я сделал ему обычный визит. Китаец-слуга, нарядно одетый в национальный костюм, сказал, что г-н Каннингам в своем кабинете, и мы отправились туда. Маленький, белокурый и невидный из себя, г-н Каннингам встретил меня очень ласково, непохоже на английскую встречу: не стиснул мне руки и не выломал плеча, здороваясь, а так обошелся, 30 как обходятся все люди между собою, исключая британцев.
В кабинете – это только так, из приличия, названо кабинетом, а скорее можно назвать конторой – ничего не было, кроме бюро, за которым сидел хозяин, да двух-трех превысоких табуретов и неизбежного камина. Каннингам пригласил меня сесть. Я кое-как вскарабкался на антигеморроидальное седалище, и г-н Каннингам тоже; мы с высот свободно обозревали друг друга. «На чем вы приехали?» – спросил меня г-н Каннингам. Я только было собрался отвечать, но пошевелил нечаянно 40 ногой: круглое седалище, с винтом, повернулось, как по маслу, подо мной, и я очутился лицом к стене. «На шкуне», – отвечал я в стену и в то же время с досадой подумал: «Чье это, английское или американское удобство?» – и ногами опять приводил себя в прежнее
416
положение. «Долго останетесь здесь?» – «Смотря по обстоятельствам», – отвечал я, держа рукой подушку стула, которая опять было зашевелилась подо мной. «Сделайте мне честь завтра отобедать со мной», – сказал он приветливо. «А теперь идите вон», – мог бы прибавить, если б захотел быть чистосердечен, и не мог бы ничем так угодить. Но визит кончился и без того.
От консула я пошел с бароном Крюднером гулять. «Ну покажите же мне всё, что позамечательнее здесь, – 10 просил я моего спутника, – вы здесь давно живете. Это куда дорога?» – «Эта?.. не знаю», – сказал он, вопросительно поглядывая на дорогу. «Где ж город, где инсургенты, лагерь?» – сыпались мои вопросы. «Там где-то, в той стороне», – отвечал он, показав пальцем в воздушное пространство. «А вон там, что это видно в Шанхае? – продолжал я, – повыше других зданий, кумирни или дворцы?»
– «Кажется…» – отвечал барон Крюднер. «Где лавки здесь? поведите меня: мне надо кое-что купить». – «Вот мы спросим», – говорил барон и искал 20 глазами, кого бы спросить. Я засмеялся, и барон Крюднер закашлял, то есть засмеялся вслед за мной. «Что ж вы делали здесь десять дней?» – сказал я. «Вы завтра у консула обедаете?» – спросил он меня. «Ужинаю, только немного рано, в семь часов». – «У него будет особенно хороший обед, – задумчиво отвечал барон Крюднер, – званый, и обедать будут, вероятно, в большой столовой.
Наденьте фрак».
Между тем мы своротили с реки на канал, перешли маленький мостик и очутились среди пестрой, движущейся 30 толпы, среди говора, разнообразных криков, толчков, запахов, костюмов – словом, на базаре. Здесь представлялась мне полная картина китайского народонаселения без всяких прикрас, в натуре.
Знаете ли, чем поражен был мой первый взгляд? какое было первое впечатление? Мне показалось, что я вдруг очутился на каком-нибудь нашем московском толкучем рынке или на ярмарке губернского города, вдалеке от Петербурга, где еще не завелись ни широкие улицы, ни магазины; где в одном месте и торгуют, и готовят 40 кушанье, где продают шелковый товар в лавочке, между кипящим огромным самоваром и кучей кренделей, где рядом помещаются лавка с фруктами и лавка с лаптями или хомутами. Разница в подробностях: у нас деготь и лыко – здесь шелк и чай; у нас груды деревянной и