«Сигнализирую, что в женском общежитии химического завода наряду с женщинами живут мужчины, мотивируя тем, что они мужья, что является вопиющим нарушением…»
«…Я, как порядочная женщина, требую немедленно…»
«…И по общественной линии разоблачить и сурово осудить…»
«…Тем более у них как у мужей стаж совершенно незначительный…»
Дорофея улыбнулась и вздохнула. Писал человек без чувства юмора, раздраженный и несчастный — у счастливого другие были бы слова…
Вечером она идет по указанному адресу.
Приземистый двухэтажный дом старой постройки. Внизу — аптека и часовая мастерская.
Еле светит пыльная лампочка, освещая лестницу. Стертые каменные ступени. Расшатанные перила.
Площадка. Дверь. Сюда почти не доходит свет снизу. Не видно, есть звонок или нет.
Дорофея снимает варежку и ощупывает дверь. Нет звонка, торчат две проволочки. Пахнет дезинфекцией. За дверью во все горло заливается радио: «Смейся, пая-ац…» Стучи не стучи — не услышат. Может, не заперто? Так и есть.
Радио умолкает, едва Дорофея отворяет дверь, будто это она его выключила. Шибает в нос дезинфекцией, в глаза — ярким светом лампы, голо и пустынно горящей посреди пустынной голой передней с добела вымытым дощатым полом.
Кроме лампы, единственный предмет в передней — большой плакат, на котором выделяются слова: «Лекция» и «Маяковский». На двери с дощечкой «Комендант» — замок. Из другой двери выглядывает девичья голова и скрывается.
— Девочки, лектор пришел! — слышит Дорофея.
— Это не лектор, — говорит другой голос. — Лектор мужчина. Это Люсина тетя.
— Люся, тетя пришла! — кричат голоса.
Дорофея снимает ботики. Шубку повесить не на что. Хоть бы гвоздь вбили… Она стучится в комнату, откуда выглядывали.
— Да-а! — недовольно звучит в ответ.
В комнате четыре кровати, четыре тумбочки, четыре стула, стол. По стенам и спинкам кроватей навешана одежда. Три девушки лежат. (Поверх одеял — три пары ног в бежевых чулках.) Четвертая девушка, растрепанная, в чересчур большом старом свитере, стоит в странной позе: одна ее рука на столе, другая вытянута вперед. Она оборачивается и меряет Дорофею презрительным взглядом.
— Ой, это не Люсина тетя! — говорит одна из лежавших девушек и приподнимается, а две другие оправляют юбки на коленях. Странная девушка в свитере остается в той же позе, неподвижно держа вытянутую руку.
— Товарищи, — говорит Дорофея, — где мне найти коменданта?
— Комендант рядом.
— Там замок.
— Пошла, наверно, куда-нибудь.
— В магазин, изволь радоваться, — говорят на другой кровати, и все чему-то смеются, кроме девушки у стола.
Прибегает еще одна девушка, беленькая, с быстрыми темными глазами, и суетливо спрашивает:
— А где тетя? Ах, не тетя? А к кому, товарищ? Ах, из горисполкома? Комендант сейчас будет, она за хлебом пошла, пройдемте в красный уголок. Девочки, я забираю стулья.
— Закрывай дверь, Люся, — говорят вслед. — Давай, Верочка, дальше…
Дорофея переходит с Люсей в красный уголок, обвешанный плакатами и театральными афишами.
— Культработа на высоком уровне, — говорит Люся, расставляя стулья. В воскресенье идем культпоходом на «Евгения Онегина».
— Девушка, а почему такой запах? Сплошная хлорка.
— Запах? — спрашивает Люся. — Нет, правда? Я не слышу. Хлоркой санкомиссия поливает для дезинфекции. От гриппа. Ох, забыла!
Она убегает и возвращается с графином.
— Кажется, все. Да, товарищ, я вас слушаю, что вам интересно? Я председатель культкомиссии.
Чем-то беленькая девушка напоминала Юльку: светлой ли мастью, или этой заботой о графине и стульях, или просто юностью и хрупкостью. Об анонимном письме с нею не хотелось говорить. Дорофея спросила:
— И много народу у вас в общежитии?
Вошла, на ходу развязывая платок, пожилая женщина.
— Наш комендант, — сказала Люся. — Олимпиада Григорьевна, от горисполкома интересуются.
— Никак товарищ Куприянова, — без восторга сказала комендантша. Здравствуйте.
— Зашла посмотреть, как тут люди живут, — сказала Дорофея.
— Живут, — осторожно подтвердила комендантша.
— Нараспашку, — сказала Дорофея. — Кто хочешь входи, что хочешь бери.
— А! — сказала комендантша. — Так это вечером. Шестьдесят душ с работы приходят, это каждому открывать, изволь радоваться. А днем я на болт запираюсь.
Люся вбежала, неся пальто с серым мерлушковым воротником. Положила пальто на стул и сказала: «Олимпиада Григорьевна, лектор» — и за нею вошел, растирая с мороза руки, Павел Петрович, Ларисина симпатия. Он узнал Дорофею и поздоровался без удивления, одинаково серьезно и молча — с нею и с комендантшей. Поздоровавшись, отошел и стал, задрав голову, рассматривать плакат на стене: «В сберкассу деньги положила, путевку на курорт купила». Лоб его покрылся длинными морщинами от виска до виска, а лицо приняло недоумевающее выражение, как будто он не мог понять, что означает этот плакат…