– Старосту, старосту!
При свете молнии вижу на улице всадника и вокруг него, как силой молнии, пораженных людей. Это, как сила молнии, поражающее слово было самое ужасное в мире:
– Война!
После первой суеты наступило молчание, казалось, будто все чувствуют себя виноватыми. По дороге, мимо моего окна, в несметном числе из разных деревень и сел катятся телеги. С утра до вечера и в сумерках северной ночи, среди всеобщего молчания, катится телега смерти. Напрасно я открываю окно, стараясь увидеть что-нибудь особенное, – все то же самое: обыкновенная крестьянская телега и в ней осужденный. Раз в телеге смерти я увидел одного мужика с семью малыми детьми…
– Куда? – спросил я.
– Все туда же, – отвечает, – иду себя и вас защищать.
Больно уколол: «и вас».
– А дети?
– И дети туда же. Померла жена, не с кем оставить, везу и детей.
Больно укололо «и вас защищать». И вот я сам на телеге. Со мной на войну едет угрюмая старая акушерка с волосатой бородавкой на щеке. Возле дороги стояли мелкие болотные сосны. Я начинаю разговор с акушеркой об этих болотных соснах.
– Сосны будто игрушечные!
– Это не сосны! – отрезала акушерка. – Сосна не растет на болоте.
Но я осторожно настаиваю; я очень хорошо знаю – это сосна.
– Сосна не растет на болоте, – отрезала акушерка окончательно и замолчала.
Немного погодя наша лошадь остановилась, ямщик посвистал, еще посвистал, нет: лошадь не за тем остановилась. Я вслух сказал:
– Уморилась! Акушерка отрезала:
– Нет!
– В чем же дело?
– Теперь все лошади останавливаются, – сказала акушерка будто немного помягче.
Я обрадовался, согласился: вероятно, их мобилизация напугала, измучила.
– Нет, – отрезала опять акушерка, – всегда лошади во время войны вдруг останавливаются.
И кучер согласился с ней: у кучера с акушеркой было как будто соглашение против меня. И я вдруг понял все: это они. бессловесные труженики, так передавали свои глубокие, щемящие чувства. А вокруг-то все болота, мелкие сосны и ни одной птицы.
– Ни одной птицы!
– Птицы все на войне, – сказала акушерка.
И ямщик вслед за ней:
– Вороны улетели все до одной, ястреба, сорочье…
Сердца раскрываются в каких-то нечеловеческих образах, какие-то странные чувства животных – лошади останавливаются, какие-то странные птицы – за тысячу верст чуют войну.
Без ружья и шашки, неся в руках что-то, остановился солдат. Он сказал нам, что несет молоко на позиции, и указал рукой на ближайшую рощицу: там будто бы и была эта позиция.
Когда свистнула одна пуля, и другая, и третья, мне стало так, будто на меня напали и кричат: «Руки вверх!» – но я навсегда решил рук не поднимать; я очень боюсь, ожидаю со страхом следующего свиста, но рук не поднимаю и все иду по тропинке за солдатом. Вдруг он повернул круто вбок, и мы увидели недалеко от нас большие орудия и людей.
Чье-то строгое лицо глянуло на нас с земли и приковало на месте.
И мы тоже легли…
Наши в этот же день взяли город, и вдруг все стало обыкновенно и буднично. Встречается знакомый профессор-хирург и говорит:
– Господин писатель, для вас любопытный экспериментик.
Едем с профессором в лазарет.
– Пожалуйста, – говорит он, – десяточек рук.
Нам дают в автомобиль мертвые руки.
Мы едем за город, профессор велит солдату стрелять в мертвые кисти в упор. Газы входят в маленькое пулевое отверстие и разрывают кисть. Фотографическое изображение дает звезду на ладони.
Стрельба на далеком расстоянии дает только маленькое отверстие.
«Звезда» есть доказательство самострела.
По пути на место применения найденного метода профессор говорит:
– Я сторонник гуманного отношения к «пальчикам» (так называются самострельщики). Комплекс социальных условий не всякого делает героем. Потому я предлагаю не расстреливать их, а по излечении отправлять на передовые позиции, на самые опасные места.
Так приезжаем мы на большой вокзал, заваленный ранеными, тут сидят, там лежат, стонут и корчатся тысячи. Между ними профессор – как огромный чугунный столб. Мы с профессором подходим только к «пальчикам».
– Сестра Алиса, развяжите.
И пока развязывается рука:
– Господин писатель, вы должны быть психологом, этот раненый, по-вашему, герой или «пальчик»?