— Нет, — покачала головой Борзова, — тебя, Петр Илларионыч, здесь не скоро забудут. — Засмеялась. — Председатели-то эти новые, во всяком случае, долго тебя будут помнить!..
Девочка давно уже слезла с подоконника, перелистала и те журналы, что лежали на табуретках, походила по палате, подошла к матери, потерлась о ее колени, заглянула в глаза, захныкала потихоньку.
— Заскучала, Верочка? — Марья Сергеевна взяла дочку на колени. — Час посидела и уже заскучала, а дядя Петя сколько времени здесь лежит и не скучает.
— Скучаю, положим, — возразил Мартынов, — но не реву. Спусти ее, Марья Сергеевна, через окно в сад, пусть побегает. Видишь там больного, высокий такой, халат на нем по пояс, рука на перевязи? Вот это мой товарищ, Тихон Кондратьич. Он ей покажет соловьиные яички. Рассказывал мне вчера, что нашел в кустах соловьиное гнездо.
Верочка запросилась в сад. Борзова, перегнувшись через подоконник, спустила ее, взяв под мышки, на землю.
— Больше всего злится Медведев, когда Долгушин станет говорить, что в районе запущена партийная работа, — продолжала рассказывать, вернувшись на место, Марья Сергеевна. — Но ведь это же правда. И ты, Петр Илларионыч, партийными организациями не занимался. Что за состав парторганизации, лицо колхозных коммунистов, как они работают в колхозе, какой у них авторитет в народе — до этого ты не добрался. В секретарях ходили случайные люди. Председателей колхозов ты всех знал, конечно, и по имени-отчеству, и знал, какой у кого характер, а секретарей парторганизаций, признайся, ты так не знал. Верно?
Мартынов молчал.
— Это же действительно показательная цифра — за три года в нашем районе вступило в партию рядовых колхозников всего четыре человека. Принимали служащих, учителей, агрономов, а от рядовых колхозников не было заявлений.
— А как же ты работала в Семидубовской МТС? — сердито возразил Мартынов. — Около года там работала, и не принимали в партию трактористов.
— Да и я как-то не придавала значения этому делу… Долгушин правильно говорит: коммунисты в колхозах ближе всех к народу, без них мы колхозные массы не поднимем. Колхозники ждут от них примера. А пример может быть всякий — и хороший и плохой. И в том и в другом случае пример коммунистов сильно влияет на колхозников. Плохая парторганизация в колхозе — это не просто пустое место, это большой вред для колхоза. Коммунисты не работают в поле — чего ж с нас, беспартийных, спрашиваете? Коммунисты пьянствуют, тащат общественное добро — нам, значит, и подавно можно. А Медведев так и взовьется, как услышит от Долгушина о партийной работе. Долгушин ему: «Займитесь, Василий Михайлович, наведением порядка в колхозных парторганизациях, очень вас прошу!» А Медведев: «Не указывайте нам! Сами знаем, чем нам заниматься!» Ему представляется, будто Долгушин в каких-то личных интересах добивается помощи себе как директору МТС. Да ведь МТС существует и работает для колхозов! Долгушин просто хочет, чтобы мы все с разных сторон били в одну точку. Он из тех коммунистов, которых на какую работу ни поставь — будут делать свое дело только по-партийному. Он не может думать о хозяйстве, не думая о воспитании людей. Когда бывает в колхозе, и работой комсомольцев интересуется, и в клуб зайдет, и в детские ясли. На партийном собрании он у нас поднял вопрос о создании кружка художественной самодеятельности из сотрудников МТС. Так Медведев потом острил, назвал его на бюро «директором Надеждинской МТС по культпросветработе»… Удивляет меня, Петр Илларионыч, как вот такие истуканы попадают на партийную работу? За какие доблести выдвинулся Медведев в партийный аппарат? Ведь партийная работа — это самое главное, выше всего! А теперь вот побыл он секретарем райкома, что бы дальше ни случилось, эту должность ему уже запишут, теперь уж он в номенклатуру попал, так в ней и останется. Не у нас, так в другом районе будет сушить мозги людям.
— Любимое выражение Руденко: «сушители мозгов», — заметил Мартынов.
— И старика Глотова. Это я у Глотова научилась, когда в Семидубовке работала.
Марья Сергеевна встала, подошла к окну, посмотрела — белое платьице Верочки мелькало в кустах в глубине сада, невдалеке от нее ходил больной в коротком халате, с рукой на перевязи, — вернулась к койке, села опять в кресло.
— Я вот, Петр Илларионыч, по своей бабьей простоте думаю иногда: почему у нас на выборных собраниях, на конференциях так уж строго придерживаются списка? Нужно выбрать в бюро или в комитет пять человек или там тридцать — столько и в списке стоит; не успеют зачитать его, уже кто-то вскакивает: «Подвести черту!» А что страшного, если б еще было записано лишних человек пять? Было бы из кого выбрать самых достойных. Это тот спешит «подвести черту», кто боится другой кандидатуры рядом с тобой, кто не уверен, что хорошо работал и заслужил доверие людей. Если б при нашем тайном голосовании да еще как-то свободнее составлялись эти списки, меньше бы таких Медведевых попадало в партийные органы… И вообще, если бы как-то заставить наших руководящих работников больше дорожить доверием масс. А как заставить?.. Секретарь райкома, конечно, не станет отчитываться в своей работе на колхозных собраниях, на то есть партконференции. Но он же и депутат райсовета, член исполкома. Вот пусть как депутат объедет пяток колхозов и отчитается перед избирателями. И пусть люди свободно говорят, пусть запишут даже в протокол, как они его работу оценивают. А то ведь у нас привыкли только перед верхами отвечать. Таких случаев не было, чтобы народ разжаловал, скажем, председателя облисполкома. Вот они и не очень-то оглядываются на низы, на колхозников. Все равно, мол, не от вас зависит наше благополучие. Ругайте нас про себя сколько влезет, нам от вашей критики по-за углами ни холодно, ни жарко!..