– Ну, Витя еще мальчик.
– Да что же, внуку пятнадцать лет, а вам, Иосиф Григорьевич?
– Восемнадцать минуло.
– Да что вы! Я думала, больше.
– Душа у него, старуха, детская, – хлопнув Иосифа по коленке, воскликнул отец Петр.
Екатерина Петровна слегка было нахмурилась, но через минуту снова весело разговорилась.
«Вот бы такую мне!» – подумал Иосиф, вспоминая разговор с Парменом.
Кучер, везя барина, заговорил:
– Домна всего подходящее будет.
– Какая это, Аринина сестра?
– Она самая, лупоглазая.
Тетя Саша, больная мигренью, прогнала из спальни Лизавету Петровну, которая и сидела на диване с Иосифом, откровенная, как всегда бывала в редкие минуты обид.
– Так лет пять прошло, как мы порознь с Александрой Матвеевной жили, я уже привыкла к общине. Что вы смотрите? Думаете, трудно с моим характером? Да, и очень было трудно, только характер у меня не всегда был такой адский. А тут однажды говорят: «Просит вас в приемную какой-то господин». Вышла я и сразу не узнала, что это мой супруг явился: оброс, потолстел, загорел как американец.
– Да разве он тогда еще не умер?
– Выходит, что не умер. Умоляет вернуться к нему, в верности клянется и все такое. Допрашивать я его не допрашивала, где он эти пять лет пропадал; вернуться хоть и не отказалась, но расстроена была сильно и так уж всю себя ломать, да другим отдавать больше не могла. Написала Александре Матвеевне: та шлет живой ответ, что давно бы так: «На всех наплюй и приезжай ко мне». Так мы снова и соединились, будто пять лет ссоры и не бывало.
– Что же, вам ведь хорошо с тетушкой жить: она вас любит и привыкла к вам.
– Привыкла, точно, а любит, думаю, только самое себя. Все это до поры, до времени, а случись что, куда я денусь?
Вбежавшая было девчонка остановилась, увидя Лизавету. Та сказала:
– Ну, что случилось?
– Пармен Аришку колотит.
– Хорошим делом занимается. Еще что?
– Да ничего.
– А ничего, так нечего и бегать без дела, – заключила Лизавета, спешно вставая на звонок из спальни.
Девчонка с жаром заговорила Иосифу:
– Как бьет, как бьет: волосы все растрепал, кровь из носу, все смотрят: на дворе они.
– За что же он ее бьет? – спросил Иосиф, тоже вставая.
– Учит, – серьезно, по-бабьи сказала девочка, отворяя двери барину.
На дворе, окруженный толпою, Пармен молча таскал Арину за косы, то бросая наземь, то подымая, и удары глухо звучали по ватной кофте. Женщина охала, стараясь только уже запачканной в крови рукою утереть все вновь струящуюся кровь. Публика не выражала ни сочувствия, ни осуждения. Только когда Пармен окончательно отшвырнул Арину и та почти поползла к кучерской, громкий говор обсуждений и мнений был прерван басом Лизаветы, закричавшей из форточки:
– Пошли все вон, что за кагал под окнами? Барышня нездорова.
– За что ты ее так? – спросил Иосиф, подходя к Пармену молчавшему в стороне.
– Болтает много, чего не нужно, – и будто вспомнив, прибавил:
– Сегодня на посиделки обязательно приходите.
– Ах да! – вспыхнув, промолвил Иосиф.
Из кучерской выбежала в одном платье девочка лет шестнадцати с бледным лицом и большими, чрез меру выпуклыми, голубыми глазами. Она, всплеснув руками, бросилась к приползшей Арине и громко завыла, поддерживая ее под руки.
Не мог дождаться Иосиф, когда кончится обед и зайдет за ним Пармен; к счастью, тетушкина болезнь укоротила вечернее сиденье.
В тесной избе плясали «шестерку» под гармонию, когда вошли новые гости, наклоняясь низко в дверях. Затихшие было на время песни и танцы снова затеялись, как только увидели пришедших простыми и веселыми. Иосиф пел со всеми и даже один известные песни, будто забыв, зачем и пришел. Домна сидела рядом с ним в теплой кофте и валенках.
– Что же, давай потанцуем.
– Давай; для че нет?
– Только ты учи меня, я не умею.
– А я умею по-городскому?
– За что это Пармен сегодня твою сестру так бил?
– А я знаю?
– Хочешь, я тебе на платье принесу в другой раз?
– А Фомка что скажет?
– Какой Фомка?
– Кривой.
– А ты ему не показывай.
– Ладно, бордо. Отстань, леший! – крикнула она уже на кривого парня, тащившего ее за руку, чтобы танцевать.
– Какая принцесса! – заворчал тот, блестя глазом на Иосифа. Барин даже не очень охотно ушел по данному кучером знаку, на прощанье дав денег парням и девкам. Куда-то пошли под темным звездным небом. Спутник говорил:
– Столковались: Домна тотчас к Ивановне прибежит, так уговорено.
– А что это за Фомка? Ее жених? – спросил Иосиф.
– Много таких-то было. Так, утрепывает за нею.
Ивановна молча провела их в темную избу, где еле виднелись окна со звездами. Лампы она не зажгла. Так и не видел, а только слышал Иосиф, как кто-то пришел, сел к нему и обвил шею руками. Домнин голос шептал какой-то вздор, а Иосиф таял от сладкого страха. Не видел он и ее выпуклых глаз, как не видал и другого единственного глаза, смотревшего в дверную щелку, ничего не видя.