– Там есть и хорошие и дурные люди; ко всем нельзя одинаково относиться только из-за того, что они в одном кружке.
– Я не знаю их всех, но кого знаю, мне не нравится.
– Например?
– Например, Иван Павлович.
– Он-то и мне не нравится.
– Ты не скучаешь здесь?
– Я? Я же всегда живу здесь. Зачем мне скучать? И потом эта зима была такая, что слава Богу, что она прошла.
Несчастье с тетушкой, твоя болезнь, болезнь Лели – все не давало времени думать, скучаешь ты или нет.
– Как-то поведет дело тетя Аня!
– Дело, кажется, не сложное, но много хлопот. Должники покойной частью уже перемерли. Да и потом, кто же Захочет платить долги, сделанные Бог знает когда!
– Там же честные люди.
– Считается, что это не очень марает честь не заплатить старого долга.
– Как надоедает этот чиж.
– Нужно его Закрыть. Мы говорим – и он кричит. Ты стал раздражителен. – Соня сняла вязаный платок и накрыла клетку.
– Хочешь, я сыграю что-нибудь? – предложила она, проходя в соседнюю комнату, такую же высокую и неуютную, но темнее.
– Пожалуйста, я люблю, как ты играешь.
– Ну, любить особенно нечего, я с четырнадцати лет забросила музыку, и если двинулась с тех пор, то уж во всяком случае не вперед.
– Я не о технике говорю.
– Ах, о чувстве! – Передернув плечиками, горбунья села на высокий стул и заиграла суховато и серьезно.
– А где Екатерина Петровна?
Окончив пьесу, играющая повернулась на вертящемся стуле лицом к собеседнику и ответила:
– Где Катя? Не Знаю. Скоро будет свисток и все равно все к завтраку сойдутся.
– И Иван Павлович?
– И Иван Павлович.
– Не люблю я его.
– Слышала не раз. – Посмотрев на свои ноги, не касавшиеся пола, она добавила с улыбкой:
– Сегодня на горе я видела подснежник.
– И я их скоро увижу.
Во время завтрака Марья Матвеевна подала распечатанное письмо племяннику со словами:
– Вот почитай сам, что Анна пишет о твоих делах. Путает, по-моему. Была у твоей матери сестра какая-нибудь?
– Не Знаю наверно; кажется, что была.
– Ну, так вот, будто она где-то умерла и какие-то капиталы тебе могут достаться. Конечно, все суды и банки будут всякие гадости делать, но помечтать можешь.
Екатерина Петровна, накладывая Иосифу любимые куски на тарелку, внимательно слушала, улыбаясь. Оставшись вдвоем с Егеревым, она продолжала молчать, убирая чашки.
– Что ты такая недовольная сегодня, Катя? – вымолвил тот, куря папиросу и смотря на круглые, белые руки вдовы.
– Сколько раз я просила вас не говорить со мною на «ты». Привыкнете и скажете при ком-нибудь – будет неловко.
– Разве я проговаривался когда-нибудь?
– Не проговаривались, но можете.
– Просто вам угодно придираться ко мне.
– Просто нужно быть еще осторожнее.
– Что же произошло?
– Что и должно было произойти.
– Загадки?
Екатерина Петровна, не отвечая, спрятала посуду в буфет и, уже снова вернувшись, заметила:
– Вы сами Знаете, Иван Павлович, что не всегда любовь бывает бесплодною.
– Черт Знает, что За пошлый лексикон у вас! Что же, вы ожидаете «тайный плод любви несчастной»?
– В таком роде.
– Это неприятно, но не так уже неизбежно.
– Ну нет, на это я не согласна идти.
– Глупо и несовременно!
– Какая есть.
– Что же вы намерены делать?
– Вас это интересует?
– Конечно, не чужая же вы мне.
– Боже, вы доступны даже чувствам! – Она приложила палец к своему лбу и сказала: – Видите этот лоб? Под ним зреет гениальный план, которого я вам не открою. Вы только не мешайте мне и не путайте. Доверьтесь мне – и все будет прекрасно.
– Помяните и меня, когда сделаетесь царицею.
– О, вы будете моим премьер-министром.
– Что же я должен делать теперь?
– То же, что и прежде, или даже лучше имейте вид полного пренебрежения ко мне. Ступеньки, которые я выбрала, не лишены наблюдательности.
– Но я должен сознаться, что я лишен всяческой наблюдательности, потому что не вижу в вашей фигуре ничего угрожающего.
– Лучше поздно, чем никогда.
– Что это?
– Сознаваться в своих недостатках.
– Ах да, так. Но, милая Катя, вы не окончательно будете неглижировать мною?
Екатерина Петровна пожала плечами.
– Право, вы делаетесь сантиментальным; это – дурной признак.
– Признак чего?
– Старости.
– Однако в вас я не вижу избытка чувствительности.
– Неуместные остроты!
Иван Павлович обнял талию вдовушки, но та, ловко вывернув свой круглый стан, заметила: «Могут войти».
– Кого нам бояться?
– О Боже, роль Ромео не к лицу вам. И вы еще хотите, чтобы я делилась с вами своими планами.