– Отчего?
– Ну это там видно будет, не завтра же под венец?
– Конечно, не завтра.
Войдя в комнату Екатерины Петровны, Иосиф застал свою объявленную невесту за разборкой каких-то бумаг. На столе и стульях в беспорядке или, быть может, ей одной известном порядке были разложены разного формата бумаги и письма, перевязанные в пачки и свободные. У печки лежали приготовленными дрова.
– Что ты, Катя, делаешь?
– Разбираю еще мужнины старые бумаги.
– А дрова зачем?
– Вчера с вечера что-то лихорадило, думала на ночь сама затопить.
– Помилуй Бог! И без того жара невозможная.
Екатерина Петровна ничего не отвечала, кутаясь в платок и поспешно завязывая бумаги, кроме двух, трех, в одну пачку. Услышав стук в дверь, она быстро заговорила, выпроваживая жениха.
– Прости, пожалуйста: ко мне хотели прийти по делам, к завтраку хотелось освободиться.
Несвязанные бумаги она быстро сунула под скатерть на столе. Вошедший Иван Павлович начал так же, как и предыдущий посетитель: «что ты, Катя, делаешь?», но ответ последовал другой. Екатерина Петровна сбросила платок и, присев на пол перед печкой, стала подкладывать дрова.
– Что означают эти приготовления?
– Вам известно, что ожидаемые гости прибыли и не сегодня, завтра пожалуют ко мне?
– Что же вы думаете делать?
– Нужно бы ваши бумаги и отдать по принадлежности, но губить вас я не желаю, тем менее подвергать себя опасности.
– И хотите устроить аутодафе?
– Вот именно, и надо очень торопиться, так как могут войти и застать нас, – говорила Екатерина Петровна, раздувая пламя затрещавших дров.
– Здесь все бумаги?
– А что бы вы хотели сохранить на память?
– Наоборот, я боюсь, не забыли ли вы чего-нибудь?
– Я не знаю; как пачка была, так и осталась, я не любопытна, даже не развязывала ее.
– Но как вы узнали, что опасность близка?
– Узнала. Хоть вы меня и упрекаете увлечением личными делами, но я оказалась деятельнее и осведомленнее вас.
– Может быть, это – ложная тревога.
– Может быть. Только тогда потрудитесь взять назад свои бумаги, так как у меня, оказывается, вовсе не такое безопасное место, как мы предполагали.
– Отчего? Разве в доме завелась измена?
– Не измена, а просто люди, не совпадающие взглядами.
– Кто же?
– Хотя бы Соня Дрейштук; недаром она дружит с Андреем Фонвизиным; знаете, от мундира нужно всегда подальше.
– Я думал, что Софья Карловна просто-напросто влюблена в господина Фонвизина.
– Тем хуже. Ну, так решайте скорее: печь растопилась.
Иван Павлович закрыл глаза рукою и подумал минуту, меж тем как Екатерина Петровна мешала уже рассыпавшиеся красные поленья. Вздохнув, он сказал:
– Ну, куда ни шло, жгите.
– Я думаю, это – самое разумное.
И она всю пачку с усилием запихнула в отверстие печки. Поднялся сильный дым.
Иван Павлович проговорил:
– Только дым! От стольких лет жизни, работы, радости, забот о многих людях – только дым!
– Будет и огонь! – усмехнувшись заметила вдовушка. – Только не долговечный, и куча золы.
– Здесь все бумаги? – спросил Егерев, указывая на пачку, объятую уже языками огня.
– Все, – ответила твердо Екатерина Петровна. – И идите скорее: нужно открыть окна, выветрить и чтобы вас здесь не видели.
Проводив и второго посетителя, Екатерина Петровна нащупала положенные под скатерть бумаги и вышла к завтраку.
Жаркий день привел к быстро прошедшей грозе, шумевшей веселым дождем. Соня вошла в старомодной шляпе и вечной своей накидке, с сумочкою в руках и сказала сидевшему Иосифу:
– Ну, Жозеф, прощай, я еду.
– Как едешь? Куда?
– В Петербург, к Леле, я получила письмо, а за тебя я покойна.
– Соня, как же мы будем без тебя?
– Ты теперь на верном пути, я буду писать; когда будет нужно, вернусь. Андрей будет здесь.
– Я не могу представить, так вдруг ты едешь. Это не сон?
– Отнюдь. Вон уже и лошади готовы; дождь прошел.
Подойдя к окну, оба остановились: огромная радуга, как блистающий семицветный мост, перекинулась через все небо, и солнце дробилось на мокрых листьях и траве.
– Молись, Жозеф! Какое великолепие! – и она стукала своей ручкой радостно его по плечу, пока Иосиф не перекрестился на чудесный мост в небесах. Соня серьезно перекрестилась тоже и сказала: – Теперь прощай. Ты не будешь брошен.
Когда Екатерина Петровна вернулась к себе после завтрака, бумаг под скатертью стола не оказалось.
Со всех сторон была лесная чаща, так что Иосиф не мог решить, куда идти ему, зашедши сюда, казалось, в первый раз. Ни дороги, ни тропы; только сосны по круглым, как нежные груди, холмам, да скрытые долины с вереском и брусникою. Так тихо было, что странным казалось бы запеть, заговорить, даже шаги будто оскорбляли чем-то окрестное безмолвие. Севши на пень, он снял шляпу и так с непокрытою головою смотрел, будто воочию видя, как солнце клонилось к западу, ярко румяня голубую безлесную вершину высокого холма. Из лесу вышел человек с кузовом за спиною, в руках – длинная палка; он наклонялся, собирая что-то, останавливаясь в раздумье и снова медленно бредя. Белая кудластая собака залаяла на сидевшего неподвижно Иосифа. Старик воззрился и наконец сказал: