– Я не знаю; я боюсь ошибиться, но судите сами: после первого собрания муж не был на них; я замечаю какое-то очерствение в нем – вы простите, он родственник вам, но ведь и мне он не чужой.
– Вы думаете, он охладел, погас?
– Ах если только это, но и горел ли он? Вы не поверите, как я скорблю, я так предана, не принято говорить про себя, но это так; у меня сердце разрывается!.. – и она приложила руку с левой стороны тугого черного лифа.
– Бедная! – сочувственно прошептал Петр Павлович.
– Тем более, что я сама отчасти виновата в этом…
– Вы, ma chere? Полноте, вы наговариваете на себя!
– Нет, нет. Вы знаете, у меня сын Виктор.
– Да, да: такой странный мальчик.
– Совершенно погибшее существо. Я отделила его, чтобы предохранить Иосифа, и боюсь, не напортила ли этим, так как Жозеф теперь пропадает у него и я не знаю, как они там проводят время. Я же не могу следить, вы понимаете?
– Вы поступили очень неосмотрительно.
– Я уж и сама вижу, что неосмотрительно.
Петр Павлович умиленно заговорил:
– Но, может быть, возможно еще не только вернуть вашего супруга, но и обратить блудного сына?
Пардова покачала головою сомнительно.
– Едва ли! Сделаю последнюю попытку. Знаете, я, кажется, готова на какие угодно жертвы для братьев; если б у меня были деньга, я все бы их отдала обществу.
Нелли, вопросительно глядя на умолкшую Катю, несколько сухо заметила:
– Это делает честь вашему усердию.
– Хорошо бы, если бы это было исполнимо, так как многие члены очень, очень нуждаются! – проговорил Петр Павлович особенно благочестиво.
Быстро взглянув на собеседника, хозяйка сказала:
– Но что об этом говорить? Вы знаете, что у меня лично нет ни гроша. Но я боюсь еще одного. Это – болезнь Жозефа (вам, конечно, известно), она все усиливается, и я боюсь…
– Что он не выдержит? Вы, конечно, обращались к врачам?
– Разумеется. Все в руке Божией: если мне суждено овдоветь, это будет испытание, большое испытание, но я его вынесу. Я боюсь худшего. – И она поднесла свой платок к глазам, как бы удерживая слезы. Посетители встревоженно переглянулись, и Петр Павлович произнес ободряюще:
– Мужайтесь, дорогая Екатерина Петровна: для христианки ничего не может быть, что бы ввергало в отчаянье!
– Но чего вы боитесь, милая? – спросила, подвигаясь к хозяйке, Нелли.
Не отнимая платка, та заговорила прерывисто:
– Я боюсь, что, оставаясь в живых, Жозеф будет выключен из числа мыслящих здраво!..
– Вы боитесь за его рассудок?
– Вот именно, я думаю, даже не поврежден ли он слегка уже теперь.
Всколыхнувшись всем бюстом, тетя Нелли воскликнула:
– Бог милостив! Не думайте об этом.
– Рада бы не думать, да приходится.
– И потом не тревожьтесь, мы все устроим и не покинем вас.
Хозяйка даже не благодарила гостей за сочувствие, имея вид очень расстроенный.
Освеживши лицо и надевши скромное платье и шляпу с большим вуалем, Екатерина Петровна готова была уже выйти, как прислуга доложила ей о приходе барышни Дмитревской. Вошедшая тотчас вслед за горничной была бледнее обычного и казалась расстроенной.
– Ах, Катя, ты выходишь, а мне бы так нужно было поговорить с тобою!
– Пожалуйста, Леля, для тебя у меня всегда найдется время.
Хозяйка глянула на крошечные часики с тройной цепью и прибавила деловито:
– До половины шестого, до пяти я к твоим услугам, но чтобы не терять солнца поедем покуда хотя бы в Летний сад, там нам никто не помешает. Или, может быть, ты хочешь чаю?
– Нет, чаю я не хочу, поедем.
Еще на извозчике барышня заговорила:
– Тебя не удивляет, что я обращаюсь не к Соне, не к кому-нибудь другому, а к тебе?
– Нет, разве я тебе не такой же друг?
Леля, прижавши локоть к груди своей соседки, снова начала:
– Ты должна мне помочь и в моем затруднении, и в признании.
– Да, да.
– Ты слышала, может быть, от Сони обо мне и о Сергее Павловиче?