– Очень глухо, но все равно, я понимаю.
Сойдя с извозчика и видя, что девушка ей не продолжает своих признаний, Катя начала, медленно идя по пустынной дорожке сада:
– Ты, Леля, должна сказать мне все, раз ты хочешь от меня помощи.
– Да, не спасенья, а помощи, не святости, а счастья, понимаешь, счастья? Потому я и обратилась к тебе.
Леля села на скамейку и умолкла, прислонившись к плечу Екатерины Петровны, будто сомлела. Тогда та начала исповедь, осторожными перстами касаясь девичьих ран:
– Ты очень любишь его?
– Да, да, да! – горестно воскликнула Леля.
– А он?
– Что он?
– Любит тебя?
– Не знаю, – клоня голову, еле слышно отвечала барышня.
– Как не знаешь, он не говорил тебе, не намекал?
– Намекал.
– Он целовал тебя?
– Нет, не целовал! Нет, нет!
– Но ты чувствуешь, думаешь, что он любит тебя?
– Не знаю, я ничего не знаю, пойми, Катя.
– Леля, ты не сердись, я буду говорить очень определенно, тебе может показаться грубым то, что я скажу, но это потому, что я действительно хочу тебе помочь, а не успокаивать рассужденьями.
– Да, да, это так… говори, говори…
– Я буду спрашивать и говорить, только когда ты не сможешь сама ответить. Чего бы ты хотела? Чтобы он стал твоим, весь твоим, чтобы не томилась ревностью, была уверена и владела им.
Леля, не отвечая, молчала.
– Или это не так? Без ревности, без желанья властвовать ты хочешь только, чтобы он тебя любил и чтобы ты знала это?
– Это похоже, но и это не совсем так.
– Но во всяком случае ты желаешь не только духовного общенья с ним?
– Да, – еле слышно пролепетала девушка.
– Ты веришь мне? – спросила строго старшая собеседница.
– Иначе зачем же бы я тебе говорила все это? Я верю, что ты можешь это сделать, и прошу только захотеть.
Катя вздохнула.
– Ты обижаешь меня, Леля! Неужели ты думаешь, что я могла бы не захотеть тебе пользы? Полно, полно. Ты веришь мне, так вот я тебе говорю – все будет хорошо, все будет, как ты и я хотим!
Она поцеловала все еще склоненную Лелю и встала, будто кончая беседу.
Выйдя к Пантелеймоновскому мосту, она посмотрела на часики, сказав:
– Теперь я тебя покину, завтра утром приду к тебе, нам нужно еще многое обсудить…
Она остановилась, чувствуя, как Леля, опиравшаяся на ее руку, вся затрепетала и выпрямилась как струна. Вытянув вперед руку, барышня вскричала:
– Нет, ничего не будет, ничего не будет!
К Марсовому полю удалялась пролетка, где видно было в полуобороте смуглое лицо Адвентова рядом с широкой и плоской студенческой фуражкой. Пардова, быстро оглядевшись по сторонам, зашептала:
– Тише, тише, Леля, успокойся, завтра я у тебя буду.
Леля только плакала; так плачущую и посадила ее Екатерина Петровна на извозчика, записала номер и, дав отъехать, наняла другого куда-то в Новый переулок. По дороге она несколько раз смотрела на часы и торопила кучера; тем более могло показаться странным, что, доехав до места, она не соскочила, отдавая на ходу деньги, не побежала по лестнице, уже расстегивая пальто, но не спеша расплатилась, вынула листок бумаги и сличила написанный там номер дома с таким же на воротах, сложила вдвое и без того густой вуаль, прошлась раза два до недалекого угла и только тогда уверенно нажала звонок к швейцару соседнего дома. Это был грязноватый подъезд темной гостиницы. Ленивый и плутоватый малый в поддевке вопросительно глядел на посетительницу; она спросила тихо:
– Господин в 37 номер приехали?
– Так точно; они ожидают вас, пожалуйте.
И он побежал вперед по темному коридору с коптящей лампой, стараясь разглядеть сквозь плотную вуаль лицо гостьи. На стук раздалось: «Пожалуйте». У круглого стола стоял человек с широким, как солнце, белым, слегка помятым лицом. Мы без труда узнали бы в нем Броскина, но Екатерина Петровна или не знала, или не признала его, так как, ступив несколько шагов к нему, вымолвила вопросительно:
– Броскин, Александр Алексеевич?
– Он самый, – быстро ответил тот.
Екатерина Петровна сняла перчатки и пальто, которое Броскин живо повесил на вешалку, но оставила шляпу, даже не приподняв вуаль.
– Сядем, – сказала она, опускаясь на диван, – никто не войдет?
Саша, улыбнувшись, повернул ключ в дверях и, вернувшись, сел на диван же совсем близко к Екатерине Петровне.
– Вам нет надобности знать, кто я, и видеть мое лицо. Я вам скажу, чего мне от вас нужно, и уверена, что мы поймем друг друга. Дело это выгодно для обоих.
Саша молчал, глядя на гостью во все глаза. Та продолжала ровным голосом.
– То, что я скажу вам, касается не меня и не вас, но лица, к которому вы относитесь не плохо и в судьбе которого заинтересованы близкие мне люди. Я говорю о Викторе Михайловиче Озерове, которого вы знаете хорошо. Видите ли, у него есть бумага, могущие его погубить. Это не его бумаги, но лиц, не заслуживающих никакого снисхождения, ничтожных и, может быть, преступных. Они не остановятся, чтобы при случае выдать Озерова, и вообще он в их руках, благодаря этим документам.