В один особенно сырой и темный день встала Екатерина Петровна, очевидно, с левой нога, – так все сердило ее и раздражало. Впрочем, еще накануне, вернувшись откуда-то, она была на себя не похожа, даже все лицо пошло пятнами; не обедая, она просидела за столом, пока приносили и уносили блюда не тронутыми, не ответила на расспросы горничной о здоровье, написала сколько-то писем, сама их отдала посыльному и заперлась у себя в спальне с десяти часов. Утром встала еще мрачнее, оделась как для выхода, но осталась дома ходить по длинному ряду комнат. Раздавшийся звонок остановил ее прогулку; она не пошла в переднюю, а дождалась, когда сама Леля вошла к ней. Пардова, быстро подойдя к гостье и почти не здороваясь, увлекла ее в дальний угол на диван и сразу заговорила вполголоса:
– Леля, собери все свои силы; я вчера все выяснила; я видела после тебя Сергея Павловича, я не знаю, кто из вас больше любит, но для него тебе должно быть готовой на решительный шаг.
Девушка будто не слушала дальше; вся вспыхнув, она повторяла только:
– Он меня любит! Он меня любит! Может ли это быть?
– Успокойся и слушай дальше: ты должна будешь бежать с ним на время, покуда все не уладится. Ты это сделаешь для него: понимаешь? Я готова вам помочь в этом. Согласна ли ты?
– Да, да! Он меня любит, Боже мой!
– Но, Леля, услуга за услугу: вчера у тебя ничего не было, помнишь? Ничего не произошло.
Леля сразу потухла и, глядя на пристальный Катин взор, повторила: «Ничего не произошло».
– Ничего не произошло. У тебя была я, был Виктор, был Иван Павлович, но ничего не произошло. Виктора вызвала я, не желая принимать его у себя на квартире, мы поговорили, и больше ничего.
– Больше ничего, – как эхо отозвалась слушавшая.
– Леля, я говорю серьезно, – не спуская глаз с гостьи, продолжала Пардова, – вчера ничего не было. Я могу и оставить вас в покое с Сергеем Павловичем: делайте, как знаете.
– Как! нет! нет: что мы можем одни! Вчера ничего не было, – прибавила она с запинкой.
– Помни.
– Помню.
– Кто-то идет, – проговорила Пардова, выходя в переднюю на новый звонок. Долго пробыв там, она вернулась с Егеревым; казалось, он был не тем гостем, для которого Екатерина Петровна надела выходное платье. Входя, они кончали начатый, очевидно, в передней разговор.
– Вы думаете, ничего не выйдет? – спрашивал кавалер.
– Конечно, никто же не видел!
– А Леля?
Катя ничего не ответила, только промолчав, прибавила:
– Меня больше беспокоит, что ничего не вышло, чем то, что выйдет.
– Все-таки я не понимаю, как они очутились у Виктора, когда вы их сожгли?
– Он взял их раньше; я вам говорила.
Теперь уже собеседник промолчал. Леля сидела вся красная неподвижно, обеими руками стараясь удержать бьющееся сердце. Почему-то без звонка явился Иосиф, он был в видимом волнении и, наскоро поздоровавшись с гостями, громко сказал жене:
– Катя, мне необходимо поговорить с тобою.
– Подожди, найдем время. Но тот настаивал.
– Меня это слишком тревожит, чтобы откладывать; если можно, сейчас.
Лицо его было вздуто, глаза, блуждая, нехорошо блестели.
Иван Павлович сказал:
– Екатерина Петровна, вы не стесняйтесь; мы с Еленой Ивановной вас подождем.
– Какой вздор! Я знаю, что не к спеху. Иосиф, задыхаясь, проговорил:
– Катя, я тебя прошу сейчас же ответить мне. Но та его перебила, вдруг возвысив голос:
– Это мне надоело! Вы шляетесь Бог знает где, пропадаете дни и ночи и являетесь только, чтобы делать сцены при посторонних.
– Если я не бываю дома, то потому, что мне невозможно терпеть больше! Всякий вправе желать покоя и ласки.
– Ну, и ищите их, где хотите, если дома вам их недостаточно.
– Катя, перестань, прошу тебя, и дай мне полчаса поговорить с тобою.
– Нет.
Леля вступилась было, но тотчас смолкла. Тогда Пардов, обведя глазами стены, сказал: