Саша промолчал, но Марья Ильинична из соседней комнаты заговорила:
– Уж такие дела случились! Васю, Линде, Сеню и Ираидку забрали, навряд выпутаются: придется на казенной квартире посидеть, а то и прогуляться по столбовой дорожке.
– В чем же их уличили?
– В хороших делах, значит.
– Обворовали они одного барчука, – добавил Саша.
– Давно их взяли?
– Только сегодня утром.
– Трудно оправдаться? – спросил из вежливости Иосиф.
– Никак невозможно, – радостно подтвердил Броскин.
– Вы-то чему радуетесь? – спросил Виктор сердито.
– Я не радуюсь; смешно очень на их глупость.
– Вы очень умны!
– А что же?
– Все же вам Екатерина Петровна денег не заплатила.
– Заплатит, – уверенно сказал Саша.
Жена добавила, будто чтобы прекратить пререкания:
– Вася-то, пожалуй, освободится.
– Почему?
– Потому – союзник.
– Ну, это, матушка, теперь не защита.
– Все-таки.
– А вы, Александр Алексеевич, союзник? – спросил Иосиф.
– Союзник, – отвечал тот.
– Отчего, для безопасности?
– Нет, напрасно вы так думаете. Я вам объясню, почему я – союзник.
– Пожалуйста.
– Потому что я желаю себе свободы и нахожу, что жить при старом порядке, при крепком, гораздо вольнее и свободнее.
– Я вас не понимаю…
– Да вздор, где же понять? – отозвался Виктор.
– Это очень долго объяснять, а я знаю. Если вы имеете паспорт и особенно не безобразите, вас никто не трогает и не желает против вашей воли ничего с вами делать.
– Ну а при новом что же?
– Теперь еще ничего, а если все будет, как они хотят, то всех под один калибр подведут, как стертые гроши, и шагу без опеки ступить не дадут. Только этого не будет. Если же кто умнее или чем отличается, его уничтожат.
– Как же, часто руководят люди выдающиеся?
– Так это до поры до времени, или они сами хитрят: от одной власти освобождают, чтобы самим еще худшую забрать.
– Заврались вы, Александр Алексеевич; пойдем, Жозеф, лучше в «Дунай».
– Постой. Что же, вы и жидов бьете?
– Почему же и не бить, если за это не достанется. Это мы всегда готовы, все равно кого!
Виктор все тянул в «Дунай», хотя хозяин и уговаривал их остаться здесь; наконец сговорились с тем, чтобы больше не говорить о политике. Живо достали вина и закусок, и Иосиф, долго говевший, скоро охмелел. Вышла и Люба, Иосиф спросил:
– Ну, что же, ваш Варызин как поживает?
Та не отвечала, а Саша тихонько шепнул:
– Не спрашивайте, к нему жена приехала, совсем ходить к нам бросил.
Марья Ильинична щелкала орехи и все ругала Зыковых; Иосиф спросил у Саши:
– А вы Марину не знаете?
– В лицо знаю, а так не знаком; она что, беспоповка тоже?
– Кажется.
– Зачем же я ее у единоверческого попа видел?
– Обознались, наверное.
– Нет, уж это будьте покойны.
Иосиф все наливал себе, стараясь былым хмелем отогнать мысли о смерти Адвентова, о Кате и многом другом, что мучило его последние дни, но вместо веселого забвенья ему только захотелось спать. Броскины оставляли его у себя, но он заупрямился и пошел на рассвете домой пешком. Двери отворила ему Марина. Он конфузливо снял пальто, отворачиваясь, но Марина молчала, так что заговорил все-таки первым он:
– Что вы так долго не спите?
– Я уже встала, тесто готовлю.
– А где же? – нелепо спросил Иосиф.
– В кухне, – ответила Марина, не улыбнувшись.
Иосиф присел на стул в передней и продолжал:
– Вы, Марина Парфеновна, ведь по беспоповскому согласу?
– Да. А что?
– Как же вы живете без причастия? Ведь это нехорошо!
– Что же делать! – молвила Марина, вся вспыхнув. – Только, Иосиф Григорьевич, идите теперь спать, мы об этом после поговорим.
– Спать-то я пойду, только и потом повторю, что это – нехорошо.
Похороны Адвентова были совсем весенним утром. Веселый ветер гнал по густо-синему небу ярко-белые облака, раздувал облачения священников и попоны лошадей, трепал вуали и волосы. Было очень мало народу, кое-кто из писателей, какие-то вдруг оказавшиеся дальние родственники и близкие знакомые. Соня и Иосиф шли вдвоем, тогда как Екатерина Петровна, тетя Нелли, Дмитровские и еще кто-то двигались большой плотной кучей, разговаривая; родственники шли впереди, ни с кем не знакомые, а Андрей Фонвизин был совсем один; прямой и высокий, он, казалось, стал еще красивее и моложе. В церкви еще прибавились какие-то старушки, охотницы до всяких погребений, случайно попавшие простолюдины и няньки с детьми. Никто не плакал, было чинно и суховато; в маленькую церковь проникало только солнце, но ни ветер, ни холод, и можно было подумать, что на дворе настоящая весна: трава, ручьи, птицы.