Марина гладила слегка Соню и говорила:
– Все придет, Господь видит вас.
– Я так люблю Иосифа, что была бы готова на то, о чем вы говорите, и Андрея я люблю, и вас, и Виктора.
Марина встала перед Сониным креслом на колени и, целуя ее, говорила:
– Вот и прекрасно, весна красная лед растопит, и я люблю Иосифа Григорьевича и вас, Соня, люблю, и знаю, что не оставлю вас, хотя бы и умерла, как Павлуша меня не оставил.
Соня склонилась к Марине и, прижимаясь маленькой грудью к худому и горячему стану другой, плакала, говоря:
– Растопилось, растопилось, Господи прости меня. А я думала, что вы не любите меня, осуждаете.
– За что, Сонюшка?
– За то, что я была в том обществе, знаете?
– Ну, что вспоминать, что оглядываться? Не всякий путь свой знает, как осуждать мы можем? А точно без таинств жизнь мертва, и таинства надлежит совершать священникам, получившим в церкви благодать на это.
Соня ответила:
– Вы знаете наших священников?
– Знаю, но благодать это не уменьшает. Помимо них она действует. Как в Прологе мы читаем, что недостойный иерей связанный лежал в темном углу, а таинства за него огнезрачный ангел творил, мирянам же виделось, что их приходский священник, которого они знали за человека слабого и грешного, дерзает преподавать им Тело и Кровь Христову. Недостоинство служителя – уж его дело с Богом, а таинства через него идут свято и неизменно!
– Тогда что же, молитвы, как заклинания, таинства, как колдовство, не святость, не откровенье нам дарит их?
– Что выше, что святее, что мудрее Исуса? В молитвах большая сила призывающая, пусть колдовство, что же дурного, но святое и таинственное: Таинство. И подумать: человек рождается для жизни крещеньем, возрождается вторым крещеньем – покаяньем, для любви – браком, для соединенья с Богом – причащением, велико и радостно и как истинно! За советом обратитесь к людям умным и добрым, для духовного разъяснения – к людям начитанным в Писаниях, а за необходимым для жизни, за требами – к рукоположенному таинственно, для этого благодать имеющему священнику. Ответ их велик перед Богом, но для нас сила их безмерна.
Соня молчала, перестав плакать, потом возразила:
– Но читали же вы, знаете, что благодать находит и не на посвященных и они прозревают и пророчествуют.
– Да, но таинств не совершают! Добро, когда такие избранники облекаются и священническою силою, тогда благость их неизреченна, но одним пророчеством не спастись.
– И вы верите, что теперь могут быть такие избранники?
– Благодать не оскудевает. И теперь есть, нужно только видеть зорко.
– Среди священников?
– И среди них, вероятно, есть такие и среди мирян, дух веет, где захочет, и ищет сосуда уготованного!
Опять помолчав, Соня поцеловала Марину, уставшую и тоже замолкшую, и прошептала:
– Спасибо, сестра милая, мать Марина.
– Что ты, Сонюшка, Господь с тобой.
– Ты научила меня и любить, и жить, и веровать.
– Полно, любить тебя сердце научило, жить – воля Божья. А Иосиф Григорьевич, тот пойдет по пути, сначала колеблясь, как ребенок на слабых ножках, идя от стула, потом радостно к матери побежит, крича: «Вот я хожу», а та смеется, сама не приближаясь, добрая, чтобы окрепли милые, резвые ножки и страх минул.
Марина умолкла и не ответила, когда Соня ее окликнула, та зажгла свечку, больная сидела, закрыв глаза, бледная.
– Что с тобой? Дать тебе воды?
– Ничего, устала я очень, да вот еще…
– Не говори больше, если это утомляет, волнует, вредит тебе. Спасибо и за то.
– Нет, это другое. Скажи, Иосиф Григорьевич не нуждается?
– То есть как?
– Ну так, деньги у него есть свои, кроме этого наследства?
– Да, немного, а что?
– Отдал бы он это наследство своей жене, – и ему спокойнее, и ее в грех не стал бы вводить.
– Да, я скажу, у него есть немного, у меня есть, на четверых с Виктором хватит.
– Это очень хорошо было бы, а то особенно теперь такая суета поднимется с этими делами, а ему нужен покуда покой.
– Да, я скажу ему. Как нам в голову не пришло?
– Поговори, голубка. Вот и наши идут, лягу.
Действительно, в соседней комнате раздались голоса и показался свет. Соня вышла другою дверью через коридор, она была как разбитая, но счастливая, не замечая своей усталости.
Через несколько дней Екатерина Петровна была немало удивлена, когда ей подали карточку Иосифа; она сидела за письмами и бумагами общества, где она играла теперь видную роль, несколько вытесняя даже тетю Нелли. Она с некоторым беспокойством глянула на вошедшего, сказав: «Садитесь».
Тот начал, запинаясь:
– Вот я хотел вам предложить одну вещь: то наследство, которое на днях я имею получить…