– Да? – сказала Пардова, насторожившись.
– Я намерен эти деньги внести на ваше имя, или, если хотите, может быть, это представит формальные затруднения, не получая его, отказаться в вашу пользу.
Екатерина Петровна, казалось, боялась ловушки, пораженная неожиданностью такого предложения. Потому она слушала не совсем спокойно, что говорит муж; с запинками, но с привычным простодушием он продолжал развивать свое предложение. Наконец, когда он умолк, Катя подошла к нему и спросила:
– Вы хотите развестись со мною? Иосиф посмотрел с удивлением.
– Нет, я об этом не думал, это как вы хотите; я, вероятно, не женюсь.
– Вы благородный человек, Иосиф Григорьевич, я вам очень многим обязана, я знаю и вижу, что недостойна вас, но что же поделать, кто не ошибался? У меня к вам тоже предложение и просьба: я знаю, что деньги для вас были бы нужны.
– Нет, нет, вы не стесняйтесь, – перебил было ее Иосиф.
– Нет, я знаю; так вот, сохраните из этого наследства часть, которая бы слегка помогала вашим денежным делам, и потом – пусть все это будет между нами.
– Хорошо, мне все равно.
– Да, я знала, что вы согласитесь, что поступаете благородно не для того, чтобы трубили о вашем великодушии. Благодарю вас. Вы, говорят, скоро едете?
– Это еще далеко не решено…
– Дай Бог устроиться вам, как вы хотите и как заслуживаете этого. А Фонвизин едет с вами?
– Да, и Соня, и Марина, вероятно.
– Ах, и они?
– Что вас удивляет в этом?
– Нет, ничего.
Удивлению Екатерины Петровны не скоро было суждено прекратиться, так как вскоре после визита Иосифа к ней явилась неожиданно Леля, казавшаяся очень больной, расстроенной и не сумевшая ничего толком рассказать ни о своем пребывании за границей, ни о причинах размолвки с Беззакатным, говорившая несвязно, впадая то в слезы, то в выкрики.
Екатерина Петровна крепко задумалась после ее ухода, и когда потом пришли Нелли и Петр Павлович, между разговором Пардова заметила:
– Нужно обратить внимание на Лелю.
– А что?
– Она легко может стать очень полезною и сильною в обществе.
– Вы думаете?
Екатерина Петровна наклонила утвердительно голову с видом знатока.
– Я верю в вашу проницательность, милая, – сказала Нелли.
Совсем прощаясь, Катя молвила, будто мельком:
– Да, дело с мужем я прекращаю – пусть живет себе как хочет, а чужих денег мне не нужно.
– Вы слишком великодушны, – сухо заметила Нелли.
Петр Павлович вступился было:
– А как же ваше благое намерение?
Но Пардова прервала его:
– Человек предполагает, а Бог располагает.
Помолчав, прибавила:
– На Пасху в пользу бедных общества я жертвую тысячу рублей, я пришлю с Сергеем Павловичем, он ведь зачислен нашим секретарем.
– Как же, как же, вашим секретарем, – ответил Петр Павлович.
Только выйдя на улицу, Нелли пришла в себя и громко сказала:
– Каково?
– Да, можно признаться, – протянул спутник.
Прошла Пасха с целодневным звоном, где-нибудь за городом промчались уже «с гор потоки» и заиграли овражки, протоковали тетерева на проталинах, просинели подснежники, а наши все еще сидели в городе. Марина даже не сидела, а все лежала, то забываясь, то бодрствуя. Но никак нельзя было отговорить ее ехать на кладбище в Радуницу; накануне еще она так этим волновалась, что доктор сказал, пожимая плечами: «Попробуйте, тяжело отказать в, может быть, последнем желании». Марина потребовала, чтобы при ней завязали узелок с красными яйцами и куском сухого кулича, веселая и будто более бодрая. Поехали втроем с Иосифом и Соней, в наемной карете, с лестницы еле снесли Марину, но она все шутила и смеялась:
– А уж назад, чур, я одна влезу.
– Ну хорошо, мы вам помогать не будем, помните.
В карете она велела открыть окна и жадно смотрела на дома, сухие тротуары, фонари и людей, будто все видя впервые.
– Господи, как я давно на улице не была, вот тут колбасная была, а теперь парикмахерская новомодная: мастера – участники в деле и на чай не берут, – Марина вдруг рассмеялась, – все по-новому делают!
В часовнях, у каждой встречавшейся церкви, она старалась рассмотреть, какие образа внутри, и сердилась, когда не успевала в этом.
– Вот в Петербурге совсем нет такой манеры, как в Москве, по улицам иконы вешать, и старого письма есть. Мне это нравится!
Когда карета выплелась уже на окраины, Марина, будто устав, откинулась на спинку и закрыла глаза.
– Устала, Марина? – спросила Соня.
– Да, немного.
– Скоро доедем.
– Да, я знаю.
Иосиф сказал:
– Помнишь, Соня, год тому назад я в это время только что поправлялся и выходить стал.