Быть может, в этих делах я ничего не смыслю. Если так, то простите за советы.
Теперь об Украйне. На лошадях Вам придется ехать только две версты. Самое лучшее время — май. Самое невеселое — июнь; самое сытое и разнообразное по наслаждениям — июль. Август хорош арбузами и дынями. Советую Вам ехать в мае. Мне хочется, чтобы Вы понюхали украинский сенокос.
На даче я усажу Вас под надзор медицины и убавлю Вам Ваш живот, который делает одышку. Придумаем такой режим, к<ото>рый, не требуя с Вашей стороны никаких жертв, принес бы пользу Вам и моей медицинской репутации.
Напрасно Михайловский огласил свой уход*. Прощайте. Будьте здоровы и богом хранимы. Передайте Короленко, что я жду его. Имею сказать ему нечто приятное. Поклон Вашим.
Ваш А. Чехов.
Получил от Фонда приглашение* читать на Гаршинском вечере. Отвечаю, что не могу выехать из Москвы по домашним обстоятельствам. Откровенно говоря, нет денег на дорогу.
(обратно)Чехову Ал. П., 4 апреля 1888
406. Ал. П. ЧЕХОВУ*
4 апреля 1888 г. Москва.
4 апреля.
Прорва! Умоляю: надень скорее штаны, побеги (лейф а гейм*) в магазин «Нового времени» и поторопи там выслать мне возможно скорее 2 экз. «Сумерек». Пожалуйста!
Если дорогая бумага дорога, то надо печатать на дешевой. 2-е издание «Сумерек» печатай, конечно, по-прежнему на дешевой бумаге.
Посылаю Суворину письмо с просьбой прогнать тебя.
«Сумерки» высылай заказной бандеролью. Не прошу извинения за беспокойство, потому что ты обязан слушаться.
Поклоны.
Твой авторитет А. Чехов.
(обратно)Киселевой М. В., 5 апреля 1888
407. М. В. КИСЕЛЕВОЙ*
5 апреля 1888 г. Москва.
5 апр.
Многоуважаемая Мария Владимировна!
Сегодня у меня был издатель «Русского вестника» Берг. Я спросил его, видел ли он повесть г-жи Киселевой. Он сказал, что не видел, а о г-же Киселевой слышит только первый раз в жизни* (ах, какая непопулярная писательница!). Он спросил меня: талантлива ли г-жа Киселева? Я ответил:
— Гм… Как Вам сказать? Пожалуй…
Он сказал: я буду ее иметь в виду.
Итак, повести Вашей он не видел и не читал, с чем Вас и поздравляю (не без ехидства). Вы наказаны за многократное непослушание, что же касается меня, то я не перестану и впредь при всяком удобном случае говорить: гм..
В литературных сферах я теперь сила, которая может принести Вам много добра или много зла, смотря по тому, как Вы будете вести себя по отношению к моей гениальности. Если не будете угощать меня наливкой, восхвалять мой талант и будете позволять Вашим большим глазам шпионить за мной, то я уроню Вас во мнении всей Европы и не позволю Вам напечатать ни одной строки…
Что касается размера Вашей повести, т. е. девяти листов, то, правда, такое половодье составляет для журнала и для автора чувствительное неудобство. Не найдете ли Вы возможным сократить Ваше детище (некрещеное) до 5–6 листов? Дело в том, что большие повести долго ждут очереди, а маленькие подобны городничему, который найдет себе место в церкви, даже когда негде яблоку упасть. Ведь 9 листов придется дробить на 3 номера! В одном номере автор может располагать maximum тремя листами. Правда, в моей «Степи» шесть листов, но ведь для Чеховых и Шекспиров закон не писан, особливо если Шекспир или Чехов берет редакторшу за горло и говорит:
— Печатай, Ма-Сте*, все шесть листов, а то получишь кукиш с маслом!
Вы же не Шекспир и не Чехов, хотя, впрочем, и мечтаете (о, я знаю Ваши хитрости!) дать в будущем Вашей дочери мое имя с тем, чтобы свои произведения выдавать за ее и подписывать вместо «Киселева» — «Чехова». Но это Вам не удастся!
Если найдете возможным сокращать повесть, то не особенно усердствуйте и не выбросьте того, что нужно и важно.
Я посматриваю за Вашим мужем, а потому относительно его поведения будьте покойны.
Поклон Василисе и Елизавете Александровне. Коклюшу передайте, что мы уже очистили для него чуланчик*, где он будет жить с собачкой без спины и с кошкой. По условию, заключенному у меня с Алексеем Сергеевичем, Коклюша мы будем сечь два раза в неделю, а Василису всякий раз, когда она будет приезжать. За сеченье особая плата. Обедать будем давать пансионеру на Пасху и на Троицу.