Будьте благополучны. Вы прислали телеграмму «ответ уплочен». Оказывается, что на станции не принимают оплаченных телеграмм, а во-вторых, думал-думал и никак не мог придумать Вам ответа, который был бы короток и значителен.
О решении Вашем не откажите сообщить.
Ваш А. Чехов.
(обратно)Чехову И. П., после 21 июня 1894*
1432. И. П. ЧЕХОВУ
Июнь, после 21, 1894 г. Мелихово.
Посылаю письмо Горбунова. Ответь ему, пожалуйста, сам: Зубово, Долгий пер., д. Нюнина.
Был Суворин с сыном Алексеем. Оба решили уволить Клюкина. Отец злится за писчебумажный магазин, а сын сердит на Клюкина за то, что у него лицо маленькое, как у хорька. Поклон Соне.
Твой А. Чехов.
(обратно)Леонтьеву (Щеглову) И. Л., 5 июля 1894*
1433. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)
5 июля 1894 г. Мелихово.
5 июль. Ст. Лопасня, Моск. — Кур. д.
Милый и неизменно любезный сердцу моему* Жан на Клязьме*! Вы мне снились в прошлую ночь. Да и вообще я вспоминаю о Вас гораздо чаще, чем Вы обо мне. Студеная гора остудила Ваше сердце, и Вы имеете что-то против меня, хотя в сущности делить нам нечего, за актрисами вместе мы не ухаживаем, слава балует нас в одинаковой мере, так что температуру наших отношений Вы понизили искусственно, вопреки законам метеорологии.
Книжки Ваши получить был бы очень рад*, так как я всё еще состою самым искренним почитателем Вашего таланта и Ваших книжек. Отправьте их заказною бандеролью в редакцию «Русской мысли» для передачи мне. Если же приедете ко мне в Мелихово, то привезите сами.
Брат Иван с женой где-то в Костромской губ<ернии>. Когда увижусь с ним, то передам ему о Вашем намерении прислать ему книжки. Он будет очень рад.
У нас сенокос, коварный сенокос. Запах свежего сена пьянит и дурманит, так что достаточно часа два посидеть на копне, чтобы вообразить себя в объятиях голой женщины.
Будьте здоровы, Жан. Низкий поклон и привет Вашей жене.
Ваш А. Чехов.
Суворин писал мне, что на днях приедет в Мелихово*. Отчего бы и Вам не приехать кстати?
(обратно)Суворину А. С., 11 июля 1894*
1434. А. С. СУВОРИНУ
11 июля 1894 г. Мелихово.
11 июль.
Вы писали, что будете у меня на сих днях; я ждал, но вместо Вас приходила газета с «маленькими письмами»*, из коих я заключал, что Вы крепко засели в Петербурге и отдумали ехать куда-нибудь. Меня не тянет в Ясную Поляну*. Мой мозг обрюзг и не хочет серьезных впечатлений. Я предпочел бы морскую купальню и болтовню о пустяках.
Вот мой план. 20–22 июля я поеду в Таганрог лечить дядю*, который серьезно заболел и хочет непременно моей помощи. Это отличнейший человек, и отказать ему было бы неловко, хотя, я знаю, помощь моя бесполезна. В Таганроге пробуду 1–2-3 дня, выкупаюсь в море, побываю на здешнем кладбище — и назад в Москву; покончив здесь с «Сахалином»* и поблагодарив небо, объявлю себя свободным, готовым ехать куда угодно. Если будут деньги, то поеду за границу, или на Кавказ, или в Бухару. Но со стороны финансов у меня наверное будут затруднения, так что изменения в моем плане неизбежны. Вот сказали бы Витте*, г. министру финансов, чтобы он, вместо того чтобы раздавать субсидии направо и налево или обещать 100 тысяч фонду, устроил бы так, чтобы литераторы и художники ездили по казенным железным дорогам бесплатно. Кроме Лейкина (не к ночи будь помянут), все российские беллетристы живут почти впроголодь, ибо каждый беллетрист, даже пишущий по 100 листов в год, по воле судеб, несет чёртову пропасть повинностей. А ничего нет скучнее и непоэтичнее, так сказать, как прозаическая борьба за существование, отнимающая радость жизни и вгоняющая в апатию. Впрочем, всё сие к делу не относится. Если поедете со мной в Таганрог — очень милый город, то поедемте. В августе я к Вашим услугам: двинем в Швейцарию.
Пьесу можно будет написать* где-нибудь на берегу Комо или даже вовсе не написать, ибо это такое дело, которое не медведь и в лес не уйдет, а если и уйдет, то чёрт с ним.
Теперь насчет пьявок. Вам нужно главным образом хорошее расположение духа, а не пьявки. В Москве Вы производили бодрое впечатление и были здоровы, и, глядя на Вас, я думал, что Вы не скоро еще вспомните о пьявках. Но раз Вы вспомнили о них, то быть посему. Пьявки вреда не делают. Это не кровопускательное, а скорее отвлекающее, нервное средство. Крови высосут они очень немного и боли не делают.
Ясинский начал недурно*, но под конец стал надоедать. Спутанность. И на кой чёрт у него умерла немка-барышня! И смерть эта описана таким тоном, как будто в конце концов немка воскреснет и насмешит читателя.