Так как он жестом величественного всепрощения протянул мне руку и так как у меня после перенесенной болезни не было сил затевать ссору, я молча протянул ему свою.
— Уильям, — сказал мистер Памблчук слуге, — подайте горячую булочку. И подумать только, до чего мы дожили, до чего дожили!
Я хмуро уселся завтракать. Мистер Памблчук стал над моим стулом, и я еще не успел прикоснуться к чайнику, как он налил мне чаю с видом благодетеля, твердо решившего остаться верным до конца.
— Уильям, — меланхолически произнес мистер Памблчук, — подайте соль. В лучшие времена, — это уже относилось ко мне, — вы, если не ошибаюсь, пили чай с сахаром? А с молоком тоже пили? Тоже пили. С сахаром и с молоком. Уильям, подайте кресс-салата.
— Благодарю вас, — сказал я резко, — но я не ем кресс-салата.
— Вы его не едите, — повторил мистер Памблчук со вздохом и несколько раз подряд кивнул головой с таким выражением, словно он этого ожидал и готов все мои несчастья объяснить нелюбовью к кресс-салату. — Так, так. Простые плоды земные. Да. Не надо кресс-салата, Уильям.
Я продолжал есть, а мистер Памблчук все стоял надо мной, выпучив по обыкновению глаза и громко сопя носом.
— Кожа да кости! — размышлял он вслух. — А ведь когда он уезжал из этих мест (можно сказать — с моего благословения) и я, подобно трудовой пчелке, угощал его из моих скромных запасов, он был кругленький, как огурчик!
При этом я вспомнил, как подобострастно он тогда совал мне свою руку, приговаривая: «Дозвольте мне…», и с какой нарочитой снисходительностью только что протянул мне ту же толстую пятерню.
— Ха! — продолжал он, пододвигая ко мне масло. — Теперь вы, вероятно, направляетесь к Джозефу?
— О господи! — воскликнул я, теряя терпение. — Какое вам дело, куда я направляюсь? Оставьте в покое чайник.
Хуже я ничего не мог придумать, — мистер Памблчук только того и ждал.
— Да, молодой человек, — сказал он и, выпустив ручку чайника, отступил шага на два от моего стола и продолжал с таким расчетом, чтобы его слышали хозяин и слуга, стоявшие в дверях. — Да, я оставлю чайник в покое. Вы правы, молодой человек, на этот раз вы правы. Я забылся, я позволил себе позаботиться о вас, искренна желая, чтобы ваш организм, ослабленный излишествами, почерпнул новые силы в здоровой пище ваших предков. А между тем, — сказал Памблчук, оборачиваясь к хозяину и слуге и указуя на меня, — это он, тот, с кем я резвился в счастливые дни его детства! Не говорите мне, что этого не может быть, я вам говорю — это он!
Оба что-то тихо пробормотали в ответ. Особенно сильно его доводы, казалось, подействовали на слугу.
— Это он, — продолжал Памблчук, — тот, кого я катал в моей тележке. Кого у меня на глазах воспитывали своими руками. Он, чьей сестре я приходился дядей, по мужу, а нарекли ее по родной матери Джорджиана Мария, — пусть только попробует это отрицать!
Слуга, казалось, был убежден, что отрицать это я не посмею, а значит — дело мое скверно.
— Молодой человек, — сказал Памблчук и по старой привычке покрутил головой, точно штопором, — вы направляетесь к Джозефу. Вы спрашиваете, какое мне дело до того, куда вы направляетесь? А я говорю вам, сэр, вы направляетесь к Джозефу.
Слуга кашлянул, точно вежливо приглашал меня с Этим согласиться.
— А теперь, — заявил Памблчук, и у меня даже скулы свело, так ясно слышалось в его тоне, что каждое слово Этого поборника добродетели является неопровержимой истиной, — я вас научу, что сказать Джозефу. Вот здесь перед нами хозяин «Кабана», человек известный и уважаемый в нашем городе, а вот Уильям, по фамилии Поткинс, если память мне не изменяет.
— Правильно, сэр, — сказал Уильям.
— В их присутствии, — продолжал Памблчук, — я научу вас, молодой человек, что сказать Джозефу. Вы скажете: «Джозеф, не далее как сегодня я видел моего первого благодетеля, человека, которому я обязан своим счастьем. Имен упоминать я не буду, Джозеф, но так его называют добрые люди, и его-то я сегодня и видел».
— Клянусь, что здесь я его не вижу, — сказал я.
— Вы и это ему скажите, — подхватил Памблчук. — Скажите, что вы это сказали, и я убежден, что даже Джозеф удивится вашим словам.
— О нет, ошибаетесь, — сказал я, — И не подумает.
— Вы скажете, — продолжал Памблчук, — «Джозеф, я видел этого человека, и он не таит злобы ни на меня, ни на тебя. Он видит тебя насквозь, Джозеф, ему известно и упрямство твое и невежество; и меня он видит насквозь, Джозеф, и ему известна моя неблагодарность. Да, Джозеф», скажете вы, — и тут Памблчук покачал головой и погрозил мне пальцем, — «он знает, что обыкновенное человеческое чувство благодарности мне решительно чуждо. Уж он это знает, как никто другой, Джозеф. Ты-то этого не знаешь, Джозеф, с чего бы тебе это знать, ну, а он знает».