…долго наводил справки ~ пришла справка от Ив. Ив. Горбунова… — См. письма 1786* и 1797* и примечания к ним.
…посылаю Вам книжку… — Книга не сохранилась. В ответном письме Веселитская (Микулич) писала: «Я написала Вам сгоряча, прочитав случайно отчет о 1-м представлении в „Новостях“ — 2-е представление и „Новое время“ сконфузили меня, т. е. оказалось, что я крикнула во всё воронье горло без достаточного повода. О „Чайке“ я не имела понятия, и мои соболезнования были, вероятно, неимоверно глупы. Но т. к., в конце концов, я получила за них чудесную (и грустную, как я люблю) книжку, то я довольна и перестала жалеть о том, что написала. Благодарю Вас, многоуважаемый Антон Павлович, за присылку, желаю Вам всего лучшего и прошу Вас передать мой привет Вашим родителям, Вашей сестре Маше, Лопасне и ее окрестностям, и березам, которые у Вас хороши, как нигде. Михаил Осипович находит, что мне следует послать Вам „Мимочку“, и потому я посылаю ее». Посланная Чехову книга: В. Микулич. Мимочка (СПб., 1892), с надписью: «Глубокоуважаемому Антону Павловичу от почитательницы его таланта. 16 ноября 96 г.» хранится в ТМЧ (см. Чехов и его среда, стр. 260).
У Толстых я не был. — Веселитская спрашивала: «И меня, и Мих. Ос. очень интересовало, были ли Вы осенью у Толстых?»
(обратно)1806. А. Ф. КОНИ
11 ноября 1896 г.
Печатается по автографу (ИРЛИ). Впервые опубликовано в статье Б. А. Лазаревского «А. П. Чехов (Материалы для биографии)». — «Русская мысль», 1906, кн. 11, стр. 96.
Ответ на письмо А. Ф. Кони от 7 ноября 1896 г. (ЦГАЛИ).
…как обрадовало меня Ваше письмо. — Кони писал Чехову: «Многоуважаемый Антон Павлович, Вас, быть может, удивит мое письмо, но я, несмотря на то, что утопаю в работе, не могу отказаться от желания написать Вам по поводу Вашей „Чайки“, которую я, наконец, удосужился видеть. Я слышал (от Савиной), что отношение публики к этой пьесе Вас очень огорчило… Позвольте же одному из публики — быть может, профану в литературе и драматическом искусстве, но знакомому с жизнью по служебной практике — сказать Вам, что он благодарит Вас за глубокое наслаждение, данное ему Вашей пьесою. „Чайка“ — произведение, выходящее из ряда по своему замыслу, по новизне мыслей, по вдумчивой наблюдательности над житейскими положениями. Это сама жизнь на сцене, с ее трагическими союзами, красноречивым бездумьем и молчаливыми страданиями, жизнь обыденная, всем доступная и почти никем не понимаемая в ее внутренней жестокой иронии, жизнь до того доступная и близкая нам, что подчас забываешь, что сидишь в театре и способен сам принять участие в происходящей перед тобою беседе. И как хорош конец! Как верно житейски то, что не она, чайка, лишает себя жизни (что непременно заставил бы ее сделать заурядный драматург, бьющий на слезливость публики), а молодой человек, который живет в отвлеченном будущем и „ничего не понимает“, зачем и к чему всё происходит. И то, что пьеса прерывается внезапно, оставляя зрителя самодорисовать себе будущее, тусклое, вялое и неопределенное, мне очень нравится. Так кончаются или, лучше, обертываются эпические произведения. Я не говорю об исполнении, в котором чудесна Комиссаржевская, а Сазонов и Писарев, как мне кажется, не поняли своих ролей и играют не тех, кого Вы хотели изобразить.
Вы, быть может, всё-таки удивленно пожмете плечами. Какое Вам дело до моего мнения — и зачем я всё это пишу. А вот зачем: я люблю Вас за те минуты душевных движений, которые мне доставили и доставляют Ваши сочинения, и хочу издалека и наудачу сказать Вам слово сочувствия, быть может, Вам вовсе и ненужного. Преданный Вам А. Кони».
Я видел из зрительной залы только два первых акта… — См. запись в дневнике Чехова, сделанную 4 декабря 1896 г., в примечаниях к письму 1842*.
…что я вывел одних идиотов, что пьеса моя в сценическом отношении неуклюжа, что она неумна, непонятна, даже бессмысленна… — Чехов имеет в виду рецензии, появившиеся в петербургских газетах в первые дни после премьеры «Чайки».
«Новости и Биржевая газета» (1896, № 288, 18 октября) сообщала в анонимной заметке, что «такого головокружительного провала, такого ошеломляющего фиаско» не испытывала ни одна пьеса. «Уже после первого действия пьесы, когда опустился занавес, публика осталась в каком-то недоумении: едва ли кто-нибудь из зрителей понимал, что перед ним происходит на сцене. В зале господствует зловещая, угрожающая тишина, даже малейшей попытки аплодисмента не слышится», а после 2-го действия раздается сильное шиканье, после третьего действия «шиканье стало общим, оглушительным, выражавшим единодушный приговор тысячи зрителей тем „новым формам“ и той новой бессмыслице, с которыми решился явиться на драматическую сцену наш талантливый беллетрист».