— У вас нет случайно его фотографии, мистер Боткине? — спросил я как бы между прочим.
— Фотографии? Как же, есть. Припоминаю, что он прислал Китти свой портрет в военной форме до того, как они сели на корабль…
Он вопросительно посмотрел на меня:
— Хотите взглянуть?
— Если это не доставит вам больших хлопот.
Я широко улыбнулся ему:
— Понимаете, ловлю рыбу…
Он медленно поднялся на ноги:
— Пойдемте в дом. Я покажу вам.
Мы вошли в аккуратную гостиную. Он подошел к письменному столу и начал рыться в ящике, а я подошел к заднему окну и посмотрел на маленький садик с тыльной стороны дома. Там имелась превосходная лужайка и другие розовые кусты. Темнокрасные крупные цветы покачивались на длинных стеблях. Я подумал, что лишь в редких цветочных магазинах можно увидеть такую красоту.
Я осмотрелся. На письменном столе виднелась портативная пишущая машинка.
— Вы печатаете, мистер Боткине?
— У меня отвратительный почерк. Я поддерживаю связь с некоторыми старыми друзьями и не хочу портить их зрение.
Он выпрямился и протянул мне конверт:
— Вот фотография Сида.
Я вытащил оттуда хороший портрет работы фотографа-профессионала, на котором был изображен молодой человек в армейском тропическом шлеме.
Так вот как выглядел Сид Боткине!
Узкие плечи, коротко подстриженные черные волосы, близко поставленные глаза, рот с необычайно тонкими злыми губами, короткий курносый нос и белый шрам, идущий от правой брови до подбородка. Оденьте его в грязное белье, потертые джинсы и рубашку, и вы увидите типичного порочного головореза.
— Я никогда не смотрю на нее, — сказал Белли, отходя в сторону. — На этом снимке ясно видно все его скверное нутро.
— Шрам?
— Этот-то? Он заработал его в пятнадцатилетнем возрасте.
Поножовщина, по всей вероятности. Мы с Китти не стали расспрашивать. Он явился домой весь в крови, мать его перевязывала и лечила. Мы были в таком ужасе… Даже не то, нас это настолько потрясло, что мы не пожелали знать подробности…
Он тяжело вздохнул:
— Мы к тому времени уже научились молчать. Уговоры, просьбы, нотации, все это было пустой тратой времени.
Я спрятал фотографию снова в конверт и положил его на стол.
— Вы недавно видели Джонни Джексона? — спросил я, ошарашивая его внезапным вопросом.
Он замер, потом посмотрел на меня.
— Что вы говорите?
— Я спросил, видели ли вы Джонни Джексона уже после смерти деда?
Он отвел в сторону глаза.
— Почему вы об этом спрашиваете?
— Кто-то положил красные розы из вашего сада на могилу старого Фрэда. Кто-то напечатал записку: "Покойся в мире, дедушка. Джонни". Эта записка могла быть напечатана на вашей машинке. Позвонил ли Джонни сюда и попросил вас это сделать, или же он сделал это сам?
Он выбил свою трубку, закурил ее, выгадывая время. Затем, все еще не глядя на меня, слегка улыбнулся:
— Догадка правильная, мистер Уоллес. Вы умный человек. Это сделал я. Я подумал, что Джонни, где бы он ни находился, одобрит это. Это была моя идея. Мы со стариком Фрэдом были хорошими друзьями. Мне было неприятно думать, что его опустили в землю без цветов. И поэтому я срезал розы и напечатал записку… Джонни бы это сделал, если бы он был здесь.
И вновь вымученная тень улыбки:
— Надеюсь, старина Фрэд оценил то, что я сделал от имени Джонни.
Я посмотрел на него. Он был слишком честным человеком. Конечно, он очень старался, но я не сомневался, что он лжет.
— Хорошая мысль, — сказал я. — Итак, вы не виделись и не разговаривали с Джонни с тех пор, как он исчез?
Он снова помедлил, потом пару раз затянулся трубкой и пробормотал, не глядя на меня:
— Нет.
После этого я уже не сомневался, что он говорит неправду.
— Ну что же, благодарю, мистер Боткине, возможно мне придется побеспокоить вас еще раз.
Повернувшись, я пошел к выходу. Мне его было даже немного жалко, такой у него был несчастный, пристыженный вид.
Когда я добрался до шоссе на Сирль, я выключил мотор, остановил машину на обочине, закурил и мысленно обдумал, о чем я должен буду доложить полковнику Пармеллу по его возвращении из Вашингтона. Время бежало, мне оставалось всего три дня для работы. Я не сомневался, что как только Пармелл прочитает мое донесение, он сразу же закроет это дело. Во-первых, на него не было денег. Во-вторых, мой рапорт обнаружит тот фиговый листок, в который превратилась смерть Митча. Пармеллу не захочется, чтобы национальный герой был изобличен как преступный распространитель наркотиков. Ну и потом, в конце-то концов, кому какое дело до того, что случилось с Джонни Джексоном?