– Людовик Пятнадцатый! – тихо вздохнул Хацкин и покачал головой, точно вспомнил о дорогом покойнике.
– Теперь уж Пятнадцатый? Давеча скулили о Четырнадцатом. В номерах путаетесь! Сами не знаете, чего хотите! Хацкин! Ну будьте благоразумны! Ну какой Людовик вас к себе пустит, будь он хоть распродвадцатый! Сапоги у вас дрянные, правожительства по старому строю не имеете. Да вы и разговаривать-то по-людовиковски не умеете. Уж вы не обижайтесь!
– Пусть не умею.
– Значит, вам неприятно, что теперь воцарилась справедливость и один класс не будет угнетать другой? А? Неприятно?
Хацкин упрямо и горько молчал.
– Значит, вам неприятно? Ну ладно, раз вам неприятна справедливость, я вам могу предложить следующий государственный строй; до сих пор кучка капиталистов и прочих буржуев, пользуясь привилегированным положением, угнетала народ. Теперь я вам устрою наоборот: весь народ (капиталисты-буржуи будут обессилены, и жало из их пасти будет выдернуто, так что они тоже примкнут к народу) – итак, весь народ будет пользоваться привилегиями и угнетать только одного человека – вас, Хацкин. Вы один будете угнетаем потому, что вы один не желаете справедливости на земле. Хотите так?
Ванин остановился в снисходительно-выжидательной позе, и ясно было, что он ждал только ответа Хацкина, чтобы моментально и бесповоротно установить раз навсегда государственную форму России.
Хацкин понял это. Печальное лицо его приняло выражение растерянное и жалкое.
– Я знаю, Ванин, я, может быть, всецело в вашей власти. Пусть так.
И, вздохнув, прибавил уныло, но твердо:
– А когда я люблю пышность!
Ванин молча взял фуражку и направился к выходу. У дверей он обернулся.
Хацкин смотрел на него с безнадежным отчаянием и тряс ногой. Тихо звенел графин на комоде.
Рассказы и фельетоны, не включенные в сборники
Театры
Потребность в театрах у французов огромная. Вот почему чуть ли не на каждой улице вы найдете битком набитый театр или театрик.
Играют французские актеры великолепно, репетируют пьесу бесконечно и доводят ансамбль любой «Ки-Ки» до концертного совершенства.
Большие театры устраивают по три генеральных репетиции, и так как обновляется репертуар везде приблизительно в одно и то же время, то репетиции идут целой полосой одна за другою.
Один из больших театров, видя, что его генеральная репетиция совпадает с другими, не менее интересными, побил рекорд находчивости, дав сначала несколько рядовых представлений, а затем уже генеральную репетицию!
Парижская публика очень благодарная, относится к актерам с любовью и почти благоговением.
– Как, вы не знаете знаменитую артистку Би-би, создавшую роль Ри-ри в пьесе «Cu-cu de ma femme»? Неужели же вы ее не знаете? Она живет с режиссером.
– Неужели с режиссером? Завтра же пойду посмотрю.
Репертуар парижских театров очень странный. Фарсы и «серьезные» пьесы – нечто вроде басни с моралью.
– Нельзя обижать детей.
– Уважайте родителей.
– Нехорошо воровать.
Один русский зритель даже умилился.
– Какое у них здоровое моральное чутье! И… увы! – какое больное эстетическое!
Публика аплодирует патетическим местам и иногда даже требует повторения.
Наших русских «исканий» в области театра нет никаких. Все давно нашли.
Галльский петух:
«Жемчужну кучу разрывая,
Нашел навозное зерно».
«Ка-ка», «Фи-фи», «La dame de ma femme», «La femme de madame».
Жемье вздумал было поставить «Пастораль», напоминающую задачи нашего «Старинного театра». Затея провалилась.
Поставил «Шехеразаду», пригласив русского художника Соломку, никогда никакой ориентации не знавшего, не любившего и не желавшего, и это после Бакста, Гончаровой и Ларионова!
Главную роль играла очень старая и очень толстая женщина, как говорят, с прекрасным прошлым.
– С кем же она живет? – спрашивали друг друга удивленные зрители.
Потому что в парижских театрах не знать, с кем живет актриса, значит расписаться в своем литературном невежестве.
Французская актриса, чтобы получить роль, должна жить или с режиссером, или с дирижером, или с автором, или с редакторами, или со всеми зараз.
– Боже мой! – воскликнул один из зрителей, увидя кривоносую, кривоногую и кривобокую актрису в роли главной адюльтерши. – Боже мой! Да эта несчастная должна была жить по крайней мере со всей Францией, чтобы попасть в театр!